Слабость и сила

      Мастер Ягиль бесшумно вошел в дом. Он не спал всю ночь, сидел в темноте и прислушивался к нити у горла — вдруг та дрогнет.       Взгляд упал на пустой тюфяк Йали, на место, где обычно валялся Маха, и он поймал себя на ощущении, будто все трескается по швам. Скоро проснется княжич, и придется сказать: ночью, никому не сказав, они ходили в лес; туман нагрянул раньше, чем он рассчитывал; его теория, что заранее зачарованный артефакт выдержит, не сработала; и Йали пропал. Мастер Ягиль прислушивался к мелким шорохам, но это только дом скрипел старыми бревнами.       К рассвету он вышел во двор так же тихо, как уходил ночью. Холодный воздух обжег лицо. Он оглядел близкие дома: над одним уже поднимался тонкий дымок, где‑то взвился петушиный крик, в другом хозяйстве глухо мычала корова.       Тучи расступились, и бледное солнце тускло легло на серый снег, подсвечивая в колеях черную землю. Было ясно: весна все равно идет.

***

      Здесь пахло кровью. Запах был тяжелый, сладковатый, забирался в нос так, что хотелось кашлять. В этот раз Йали видел отчетливее: туман почти не скрывал деревья, между которыми он стоял, и казалось, скрывал только присутствие живого, зато обнажал глаза других.       Теперь Йали различал не просто узкие красные прорези. Он видел, как издали за ним наблюдают паучьи морды лазок: круглые, с множеством мелких глаз, блестящих, как капли смолы. Над их длинными, щетинистыми телами вились и шныряли туда‑сюда тюманы — темные клубки, цепляющиеся за воздух. На ветках деревьев клокотали и шуршали перьями тюмноши: черные силуэты с огромными клювами, из‑под которых свисали длинные, будто мокрые человеческие волосы.       В прошлые разы Йали паниковал, пытался вырваться отсюда как можно скорее. Теперь же, дрожа, все равно больше хотел разузнать об этом месте. И, словно ожидающие, что он сделает следующим шагом, существа смотрели, не мигая, их взгляды медленно переползали за ним.       В отличие от провалов в замке, здесь, на стволах и ветках, он заметил повязанные ленты — полосы ткани, туго привязанные к коре. Он шагнул к первой и пошел за ними. С каждым шагом становилось все холоднее: сырой холод подбирался под подол, хватал за колени, кусал пальцы рук сквозь ткань.       Ленты вывели его к низкому шалашу, сложенному из еловых веток. Ветки были черные от сырости, кончики обледенели. Внутри никого. Только грубо расставленная утварь, пучки трав и новые ленты, свернутые в клубки.       Туман становился плотнее, мешал различать, куда идти дальше, и Йали почти шел на ощупь.       Под сапогом что‑то хрустнуло. Он опустил взгляд, нагнулся — кость. Белая, обглоданная, мокрая от тумана. Йали отшатнулся, но ленты тянули дальше, и он продолжил путь, чувствуя, как под подошвой попадаются еще мелкие хрусты.       Ленты вывели его из леса к темному провалу пещеры. Снаружи туман висел клочьями, внутри было почти черно. Он едва различал по краям стен расставленные сундуки и туеса — черные коробки и пузатые силуэты. Йали вытянул руку, чтобы нащупать ближайший туес.       — Не трогай! — окрик разрезал туман.       Йали замер, рука застыла в воздухе.       — Обернись. Не двигайся.       Он медленно обернулся и увидел, как на него наставлен простой меч — без украшений, но острый, с темным, поцарапанным клинком.       — Кто ты таков и как сюда попал? — спросил голос.       — Я провалился, — ответил Йали. Губы слегка дрожали от холода. — Не могу найти выход.       — Выхода отсюда нет. Как и входа, — отозвался мужчина.       Голос у него был ровный, молодой, лет двадцать по звуку. Сам он был одет в огромное количество лохмотьев — на плечах наслоены тряпицы, шкуры, ремни; голова вся замотана так, что лица не видно; над головой — рога, к которым были привязаны обереги, костяные и деревянные.       — Кто ты? — спросил Йали, стараясь не смотреть на острие меча.       — Я Шатун. Больше тебе знать незачем, — коротко ответил тот.       Шатун прошел мимо него, опустил меч, стал что‑то складывать в туеса и мешки, вынимая из темноты маленькие свертки и банки.       — Ты здесь живешь? — спросил Йали.       — Здесь не выжить человеку, — отозвался Шатун, не оборачиваясь.       — Как ты сам сюда попал?       — Я могу ходить, если захочу, — парировал он. Потом его взгляд зацепился за нитку на вороте рубахи. — Это бы и не помогло. Колдовство здесь не работает.       — Я заметил, — мрачно сказал Йали. — Ты можешь вывести меня отсюда?       — А что мне за это будет? — Шатун чуть склонил голову.       — А что ты хочешь? — спросил Йали, чувствуя, как холод добирается до грудной клетки.       — Смотря что ты можешь предложить, — лениво отозвался тот.       Йали пробрало холодом сильнее; зубы сами начали постукивать. В голове мутнело, мысли путались, туман казался не только снаружи, но и в черепе. Что он мог предложить Шатуну, если у него не было ничего своего?       Шатун остановился совсем близко, так, что Йали почувствовал запах — смесь крови, дыма и мокрой шерсти. Мужчина чуть наклонился, будто принюхиваясь.       — Так ты из Боложенских, — сказал он. — Сами разбирайтесь. Я в ваши игры лезть не буду.       — Нет, точнее… не совсем, — поспешно возразил Йали. — Мы от князя Шлязвиг‑Лукаревского. Сейчас, да, живем в Боложени.       — Ты княжьей крови будешь? — голос стал внимательнее.       — Нет, — покачал головой Йали. — Но княжич у нас жив и здоров.       Шатун на миг задумался, прищурился.       — Тогда такова будет плата, — произнес он. — Капля крови княжича — и я выведу тебя по своим тропам.       Йали замолчал. Опасно это, кровью разбрасываться, еще и чужой. Тревога поднялась, как волна, но тело продолжало дрожать от холода, пальцы на руках уже плохо слушались, место это высасывало силы, как мох воду.       — Ладно, — выдохнул он. — По рукам.       Шатун резким движением сорвал с его рубахи нить.       — Это сюда не приноси, — бросил он. — Оно только сильнее их провоцирует. — Кивнул в сторону леса, где между стволами по‑прежнему блестели чужие глаза. Йали кивнул.       — Пойдем к ближайшей трещине, — сказал тот. — Там, где рухнул ваш замок.       Они шли. Шатун вел короткой дорогой, по своим лентам на деревьях, уверенно переступая корни и ямы. Существа не подступали, только смотрели, сопровождая их движением глаз, иногда медленно перетасовывая лапы или поворачивая головы.       — Это твоих рук дело? — спросил Йали, кивнув на ленты.       — Моих. Чьих же еще, — пожал плечами Шатун. — Иногда дети забредают сюда, я их вывожу. Дети‑то ни при чем. — Йали заметил, что Шатун на него смотрит. — Ты не думай, они не из-за меня не бросаются, а из-за княжича твоего. Который ряд с астыз заключил. Им еще пахнет от тебя.       Над замком время будто застыло. Камни висели в воздухе, как если бы их подняли на невидимых нитях. Тела погибших замерли в самой последней своей позе: один с поднятой рукой, другой с открытым ртом. Кровь застыла брызгами.       Они остановились на мосту перед замком. Йали уже совсем поплохело. Запах здесь был хуже, чем в лесу: густой, тошнотворный — от крови, дыма и мяса. К горлу подкатило; вид костей, застывших лиц завораживал и пугал одновременно.       — Здесь и выходить будешь, — сказал Шатун. — За кровью я приду сам.       И, не дав ему времени спросить «как», с силой толкнул его с моста.       Йали рухнул спиной на землю так, что из легких сразу вышибло воздух. На миг мир превратился в один длинный сиплый вдох. Над головой было чистое синее небо и силуэт моста, перегораживающий его наполовину, как черная балка. Спина ныла, в затылке звенело.       Он, кряхтя, перевернулся на бок, поднялся на колени, встал. Ноги дрожали, колени подламывались. Сапоги были мокрые, одежда тоже, и он промерз насквозь. Йали, тяжело дыша, поплелся по склону, сквозь развалины, меж серых глыб, перелезая через обломки. Затем через мост, в лес, по дороге к селищу. Пальцы на руках не чувствовали рукавиц, холод доходил до костей.

***

      Дверь в дом тихонько приоткрылась. Мастер Ягиль тут же показался в сенях и увидел его — дрожащего, пахнущего сыростью и железом, но целого. Только тулуп грязный, мокрый, с заледеневшим подолом.       Он молча втянул того внутрь, посадил на лавку у печи. Снял с него мокрую одежду — рукава пришлось стягивать с одеревеневших рук, под рубахой по коже побежали гусиные мурашки. Дал укрыться теплым покрывалом, для ног поставил нагреться воды. В печь подкинул дров. Пламя вспыхнуло ярче, жар накрыл лицо. Потом заварил темный травяной отвар, густо пахнувший дымом и горькими листьями.       — Мы все‑таки разделились, — неловко сказал мастер Ягиль, присаживаясь рядом.       Йали только кивнул и отпил из кружки. Горячий напиток обжег язык и горло, но согрел грудь.       — Я рад, что ты жив.       — Как я рад! — выдохнул Йали, и голос слегка сорвался.       — Тебе… есть что рассказать? — мастер Ягиль внимательно всматривался в его лицо.       — В этот раз я видел… яснее, — сказал Йали, чуть приглушая голос. — Вуоклище лежит как будто поверх нашего. Тот же лес, тот же замок… — он припомнил особенный холод и застывшие позы людей, — только по своим правилам работает. Чудища меня не трогали. И еще я встретил там проводника. Он меня, можно сказать, вытащил.       — Человека? — уточнил мастер Ягиль.       — Вроде человека, — поморщился Йали, вспоминая запах. — Он назвался Шатуном.             Шатается, получается, по тому миру.       — Хорошо, что он тебя вытащил.       — Не просто так, — признался Йали, крепче сжав стакан в руках. — Я обещал ему княжеской крови.       Мастер Ягиль серьезно посмотрел на него. Лицо чуть посерело.       — Иначе бы я там замерз, — быстро добавил Йали. Плечи у него мелко тряслись.       — Я тебя не осуждаю, Йали, — мягко сказал Ягиль. — Но думаю, что это дорогая плата. Кровь княжича непростая, да теперь связана рядом с астыз. Кто знает, зачем она этому человеку.       — Может, его можно обмануть.       Мастер Ягиль задержал на нем взгляд, затем налил еще отвара.       — Когда платить?       — Он сказал, что сам придет, — пожал плечами Йали. — Не знаю, когда.       Мастер Ягиль вздохнул и коротко потрепал того по волосам, чувствуя холодные, слегка влажные пряди.       — Ты узнал что-то еще? — спросил он.       — Колдовство твое там не работает, — сказал Йали. — И Шатун сказал, только привлекает чудищ. — Он поежился, вспоминая глаза в тумане. — Астыз я не встретил. Только мелких существ.       Мастер Ягиль задумчиво кивнул. В глазах у него на миг мелькнула усталость, а в голове — счет: кому и чем они теперь обязаны.       В это время из комнаты вышел княжич, заспанный, с помятым лицом. Он остановился на пороге, щурясь от света. Вихрем юркнул из комнаты вместе с ним.       — Как прошла ночь, княже? — спросил мастер Ягиль.       Анцельм оглядел их обоих, задержал взгляд на Йали — тот все еще подрагивал, хотя сидел почти вплотную к печи.       — Я выдержал испытание, — сказал Анцельм, подбородок у него чуть дрогнул. — Потом спал крепко, будто до этого не спал неделю.       — Это хорошо, — кивнул мастер.       — Астыз говорил в моем сне, — продолжил княжич. Он оперся спиной о косяк, касался пальцами следов на ладони. — Сказал: завязался первый узел, и теперь я могу держать чужую кровь. Что бы это ни значило.       — Первый узел? Будет еще? — сразу подхватил Йали, вскинув голову.       — Очень бы не хотелось, — устало отозвался Анцельм. — Одного с меня уже достаточно.       Анцельм замолчал, словно на миг прислушиваясь к чему-то внутри себя.       — Туман не показывался? — решил уточнить мастер Ягиль.       — Был близко, но в дом не заходил, — ответил Вихрем.       За окном тихо скрипел наст, кто‑то проходил по двору, перекликались чужие голоса — село просыпалось.

***

      Княжич смотрел, как на дороге играли дети: кто уже в короткой рубахе, кто в подпоясанном тулупчике. Они сначала бегали, звеня жестяными колокольчиками, но игра как‑то сама переросла в другую: один из старших черканул носком сапога круг по земле, круг вышел тесный — явно кто‑то в него не влезет. Водящий стал один, остальные гурьбой пошли за ним по дороге.       До Анцельма доносилась их история: тонкий голос выкрикивал, как какой‑то княжич вел за собой духов, заговаривал их, чтобы те не кинулись на него. Слова сливались, но в один момент он отчетливо услышал: «Княжич пожелал!» — и сразу дети с визгом бросились назад, в начерченный круг, толкаясь плечами, запинаясь друг о друга. Стоял звонкий смех, снег летел из‑под сапог.       С другой стороны улицы к нему снова тянулись люди с просьбами и небольшими подарками: узелками с сушеной рыбой, кусками хлеба, тряпичными оберегами. Они кланялись, снимали шапки; он отвечал коротким кивком. Всматривался в лица — морщины, шрамы, косынки, — и думал: знает ли хоть кто‑нибудь из них имя ученицы волхва?       Анцельм слушал, как женщина, мнущая в руках край передника, сипло выговаривает:       — Княже, у младенца жар третий день, глаз не сомкнем, не поглядишь ли, чем прогневали.       Он пошел посмотреть. Взял с собой мастера Ягиля — сам в лечении не разбирался.       Младенец лежал в люльке, укутанный в несколько слоев тряпиц. Маленькое лицо было красное, губы сухие. Он дышал часто‑часто, хватая ртом воздух.       Мастер Ягиль сел рядом, осторожно развернул тряпки, потрогал младенцу лоб, заглянул под веко, послушал дыхание.       — Обычная трясовица, — заключил он. — Ни волхв, ни колдун здесь не нужен. Нужны травы и обильное питье, и прохлада, а не печь в полную силу.       Княжич тоже наклонился, посмотрел на ребенка, провел пальцами по вспотевшему лбу. Кожа была обжигающе горячей и влажной.       «Завяжи узел с него да на любого другого, — мягко, почти ласково прозвучал голос в голове. — Возьми каплю крови и зеркало, назови имя, с кем хочешь разделить болезнь». Анцельм на миг зажмурился, потом шепнул мастеру Ягилю, не отнимая руки от младенца:       — Астыз говорит, я теперь могу через кровь разделить болезнь на двоих.       Мастер Ягиль неодобрительно покачал головой, у переносицы углубились морщины.       — Колдовство на крови опасно, княже, — так же шепотом ответил он. — Особенно когда голос в голове учит, как его делать.       А княжич подумал: у ребенка жар третий день, они и так на краю, а он ведь может помочь. Он уже выдержал узел — почему нет?       Мастер Ягиль помедлил, потоптался на месте, но по его молчаливому знаку женщина быстро принесла глиняную чашку с водой. Про имя она почти с гордостью сказала:       — Ука. А я Доля, мать его.       Мастер Ягиль попросил всех выйти, остались вдвоем и младенец. Анцельм снял нож с пояса. Он уколол подушечку собственного пальца. Кожа не поддалась, пришлось нажать сильнее, и только тогда выступила плотная красная капля.       Внутри что‑то екнуло — легкий отклик того самого узла.       — Завяжись узел да раздели хворь между двумя: Укой и Долей, — тихо произнес он над чашкой.       Капля сорвалась и упала в воду. Снаружи не происходило ничего видимого. Вода не закипела и не потемнела. Только воздух вокруг на миг едва заметно дрогнул, как от вздоха.       Мастер Ягиль нахмурился, будто прислушиваясь не ушами, а нутром. Потом снова потрогал лоб ребенка. Жар и правда начал спадать, лоб был уже просто горячий.       Из сеней вдруг ухнул женский голос, и тут же что‑то громко грохнулось, как если бы тело рухнуло на пол.       Когда вышли из хаты и дверь за ними притворилась, мастер Ягиль сразу накинулся на него коротко и жестко, не повышая голос:       — Не делай так больше!       Анцельм и сам понимал, что все сработало не так, как он хотел: он не просто разделил болезнь — женщине стало очень плохо. Но под этим пониманием жила упрямая, жгучая гордость от того, что он тоже что‑то может, а не только смотрит.       — Младенцу же полегчало, — упрямо сказал он. — Ты сам видел.       — А женщине той стало совсем худо, — отрезал Ягиль. — Ты не знаешь, как это работает, чем обернется — через день, через год. Не слушай голос астыз, что бы он тебе ни предлагал. Не пользуйся этой силой.       Анцельм нахмурился, глядя перед собой на дорогу.       «Как не пользоваться, когда от этой силы может быть благо», — упиралась мысль.       Они шли по улице. Сбоку слышно было, как по бревнам поют пилы и стучат молотки; с крылец выкатывался запах свежей стружки. Народ начинал готовиться к празднику: с дворов доносился смех, песни, — жизнь шла своим чередом.       Домой вернулись в напряженной тишине. У порога уже столпились люди с просьбами и подарками. Они кланялись, заглядывали княжичу в лицо, спешили выговорить свое и тут же уступали место следующим. И от этого было не легче, а тяжелее: духа можно было бы попробовать не слушать, а этих людей — нельзя.       Когда поток просьб иссяк, Анцельм свободно вдохнул. Рядом с ним, чуть в стороне, тихо и неподвижно стоял Вихрем.       — Как думаешь, мастер Пилаш бы мной гордился? — спросил княжич, глядя на дровяную поленницу.       — Думаю, да, — спокойно ответил Вихрем.       — И мастер Ярос бы тоже, — добавил Анцельм.       Он прошел к дровам, провел ладонью по корявым торцам, выбирая. Дерево было холодным, шероховатым, к пальцам липли опилки. Наконец, он вытащил из груды широкую доску, примерил ее на руку, как щит: край уперся в предплечье, дерево чуть звякнуло, ударившись о пряжку пояса.       — Подсоби мне, — сказал княжич, перехватывая доску надежнее. — Будешь нападать, а я буду защищаться, как учил мастер Ярос.       Вихрем чуть кивнул, отступил на шаг, опуская центр тяжести, и на миг во дворе стало слышно только скрип снега под их ногами. Казалось, это тренировка, но и как подготовка, если ошейник не сможет держать.

***

      После сытного обеда, когда в доме еще стоял запах тушеного мяса и свежего хлеба, за столом неторопливо обсуждали, как искать имя ученицы волхва. Сошлись на том, что начинать придется с кладбища: старые камни, старые имена. Деревянные миски пустели, ложки звякали все реже.       Княжич, наблюдая, как Йали, вставая из-за стола, собирает грязные тарелки в одну стопку, обтер рукавом губы и сообщил:       — Мы пойдем вдвоем с Вихремом.       — Ты думаешь, княжич со своим… — мастер Ягиль запнулся, взгляд скользнул к стоящей у двери доске‑щиту, — щитом меньше внимания привлечет?       — Мы издалека выглядим как обычные подростки, — упрямо ответил Анцельм, дернув плечом.       С этим мастеру Ягилю было сложно не согласиться. Он вздохнул, почесал пальцами переносицу.       — Только пусть Вихрем обуется, — добавил он. — С босыми ногами вас сразу приметят. И за бусиной следит.       Вихрем опустил взгляд на свои голые ступни. Кожа на них была загрубевшей, сероватой, пятнистой от старых мозолей и грязи. Он не мерз — холод только слегка щекотал подошвы, — да и обуви ему никогда не предлагали. Мысль о ботинках ощущалась странной и тесной, но он молча кивнул.       Сказать, что Вихрему было неудобно в обуви — в этой жесткой коже на шнуровке — ничего не сказать. Сапоги сдавливали ступни, натирали щиколотки, пятка все время пыталась выскочить, а пальцы чувствовали себя, как в тесной коробке.       Он держал в руке бусину, спрятав ладонь в карман. Бусина никак не отзывалась. Туман вокруг не был виден и не чувствовался, воздух был прозрачен, как и должно быть в солнечный день.       Этим погожим днем солнце освещало кладбище до самого дальнего угла. Оно было небольшим, здесь хоронили всего два десятка лет, и камней на могилах было по пальцам пересчитать. Снег лежал неровно, между буграми торчали столбики и камни: у одних вырезанные знаки, у других только грубая зарубка, у третьих — привязанный выцветший лоскут ткани.       Ветер на открытом месте был злее, чем в селе. Он тянул за края плаща, забивался под воротник, щипал за уши и шуршал в сухих кустах. Вихрем заметил, как княжич некоторое время смотрел в сторону пашни, где похоронены его люди.       Они обошли кладбище почти по кругу.       — По уму, — сказал Анцельм, придерживая ворот, чтобы его не срывало, — если ее жгли, как всех, мы здесь ничего и не найдем.       — По уму — да, — ответил Вихрем. — Но волхв сам сказал: «не все по уму делали, когда туман пошел».       Они шли меж холмиков медленно. Княжич читал на столбиках короткие знаки — родовые метки, имена, прозвища.       — Она должна была бы быть ближе к его роду, — сказал Анцельм. — Или к капищу.       — Или совсем отдельно, — тихо возразил Вихрем. — Если он не хотел, чтоб ее поминали вместе со всеми.       Они дошли до дальнего края кладбища. Там, у самой кромки леса, стояло несколько одиноких бугров — без столбиков, только голые кочки земли под ободранным снегом.       Анцельм присел возле первого холмика, оперся рукой о землю, провел ладонью по камню. Под пальцами — только ледяная шероховатость и мокрый мох, никаких вырезанных линий.       — Пусто, — сказал он, всматриваясь, как будто надеялся вычитать знак там, где его не было.       Княжич поднялся, перешел к следующему, третьему. Везде — не помеченные могилы.       Вихрем стоял рядом, чуть сощурившись от ветра. Иногда он ненадолго прикладывал ладонь к карману, будто прислушиваясь к тому, что там, под тканью. Бусина упруго давила в ладонь и молчала.       — Ничего? — спросил княжич, выпрямившись и разминая затекшие ноги.       — Ничего такого, — ответил Вихрем. — Снег, земля. Камни как камни. Бусина… молчит. Как в хате, пока ты не спишь.       Они еще какое‑то время бродили по краю, заглядывая между холмиками, разглядывая обломки знаков и перевязанные тряпки. Ни одного слова, ни одной черты, по которой можно сказать: «это она».       Анцельм остановился посреди узкой тропинки между двумя рядами. Ветер полоснул по лицу холодом, глаза заслезились.       — Похоже, мы пришли сюда слишком поздно или не туда, — сказал он. — Если ее и клали в землю… мы разобрать ничего не можем.       Где‑то в лесу сухо треснула ветка.       — Или, — добавил он тише, — он и правда ее сжег.       Вихрем молча перевел взгляд с одного холмика на другой, потом снова на княжича.       — Земля не сказала, — произнес он. — Значит, спрашивать придется у живых.       Он чуть кивнул, как будто соглашаясь сам с собой:       — У старосты. У старух. У самого волхва, если выйдет.       Анцельм стиснул пальцы в кулак; от холода костяшки побелели, кожа натянулась.       — Не люблю спрашивать, — сказал он. — Но еще меньше — не знать. — Он бросил последний взгляд на безымянные кочки у леса. — Пойдем.       Они повернули назад. Снег под ногами скрипел, иногда ломался коркой. Бусина в кармане у Вихрема лежала по‑прежнему спокойно.

***

      Когда вернулись, даров у порога стало еще больше, а за домом уже клубился легкий пар — к вечеру затопили баню.       Анцельм разглядывал дары, Вихрем привычно стоял рядом. Солнце клонилось к лесу, небо на западе наливалось тусклым золотом. В окнах других домов один за другим зажигались желтые квадраты света; оттуда доносились голоса, иногда — обрывки песен и редкий смех. Анцельму вдруг захотелось просто зайти в любую из этих хат, сесть к печи и быть чужим мальчишкой, от которого ничего не ждут. Но как только он опускал взгляд, на поясе все равно видел свой нож, на руках — следы недавней крови, а за спиной — свой дом.       У забора, облокотившись на столб, стоял Маха. В руках он вертел короткую палку, то подбрасывая, то ловя.       — Ну что, княжич, — сказал он. — Дом молитвенный, а не жилой. Все идут и идут. В голосе — обычная насмешка.       — Люди рядом живут, — ответил Анцельм. — Им проще прийти.       — Ага, — Маха кивнул, глядя куда-то мимо. — Удобно. Все в одном месте. — Он щелкнул палкой по столбу. — Грехи свои сюда носят, чтобы рядом не валялись.       — Они приносят дары. Это… по обычаю.       — По обычаю, а не внезапно, ага, — согласился Маха. — Перед праздником всегда щедрее становятся. — Он перевел взгляд на княжича. — Ты только не удивляйся, если в праздник щедрость еще прибавится. Так полагается.       Анцельм аметил, как пальцы Махи чуть крепче сжали палку.       — Что ты хочешь сказать? — спросил Анцельм.       — Ничего, — Маха пожал плечами. — Я в обычаях хуже тебя разбираюсь. Ты у нас главный по просьбам и дарам.       Он оттолкнулся от столба и пошел прочь, бросив через плечо:       — Пойду гляну, не забыли ли меня.       Он ушел в темноту, оставив после себя запах кваса.       Баня дышала жаром. Пар валил с полок вниз, тяжелый, пахнущий березовыми вениками и чем‑то травяным, что мастер Ягиль сунул в воду и сказал: «Запоминай, Йали, это — для легких». Доски полок были мокрыми и горячими, к ним прилипала кожа, а каждый вдох тянул в легкие густой влажный жар.       Йали сидел на нижнем полке, красный, как вареный рак, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу. Он время от времени всхлипывал носом и покашливал.       — Ты, если сопли в каменку запустишь, — проворчал Ягиль, поддавая воды, — духи отсюда сами сбегут.       — Это был бы лучший мой вклад за день, — хрипло отозвался Йали, но глаза у него улыбались.       Анцельм устроился на среднем полке, и ладонью лениво проводил по мокрой доске. Кожа на плечах у него уже порозовела. Вихрем сидел чуть в стороне, ближе к двери, ссутулившись; капли пота скатывались по шее, на лице было выражение терпеливого мученичества.       — Ты можешь ближе к двери лечь, — посоветовал Анцельм. — Там хотя бы воздух шевелится.       — Я и так ближе, — сухо ответил Вихрем. — Дальше только выйти.       — Не ной, зверь, — фыркнул Йали. — Нам тут тепло впервые за неделю, а ты страдаешь.       — Я и страдаю за всех, — буркнул Вихрем, проводя ладонью по мокрой груди. — Ради вашего удовольствия.       Мастер Ягиль усмехнулся, стукнул веником по краю полка.       — Ладно, страдальцы. Раз уж вы все горячие, давайте головой думать. Имени мы не нашли. Что дальше?       Пар шевельнулся от его голоса.       — На кладбище — ничего, — сказал Анцельм, откидывая голову к стене. — Если ее и клали, мы не поймем где. Бусина тоже молчит.       — Земля не сказала, — подтвердил Вихрем.       — Значит, кто скажет? — Ягиль посмотрел на них по очереди. Капля пота медленно скатилась по его виску.       — У волхва дома хоть что-то должно быть, — после паузы произнес Анцельм.       — Вот и отлично, — сказал мастер Ягиль. — Завтра я туда зайду, посмотрю, что у него есть. Не факт, что прямо имя, но хоть намек.       — А про имя в книгах, — всхлипывая, добавил Йали. — У старосты же есть. Он все записывает: кому сколько лет и чья корова.       — Точно! — оживился Анцельм. — Там ее могли записать как ученицу. Может, по прозвищу. Все равно будет проще искать, если хоть что-то узнаем.       — Значит так, — подытожил мастер Ягиль, опуская веник в таз. — Я — в дом волхва. Вы — к старосте, в его книги. Вчетвером все равно в одну лавку не влезем, а так — самое то. — В баню тоже не должны были, — проворчал Вихрем, — но почему‑то влезли.       Йали прыснул, тут же закашлялся, прижал ладонь к груди.       Слышно было только, как Анцельм неторопливо дышал, а Вихрем пальцем рисовал на мокрой доске какую‑то закорючку, которая тут же расплывалась.       — А он сегодня молчал, да? — вдруг спросил Йали, глядя на княжича снизу вверх. — Астыз твой.       Анцельм чуть помедлил.       Часть его облегченно вздохнула: в голове было непривычно тихо. Другая часть, наоборот, напряглась — если астыз молчит, значит, слушать придется только себя, а это почему‑то пугало не меньше.       — Молчал с тех пор, как были у младенца, — сказал он. — Никаких голосов. Даже как будто… тише стало. Он сказал это вслух и невольно коснулся запястья, будто проверяя, не отвечает ли узел.       — Сил на тебя потратил — теперь сам парится где-нибудь, — предположил мастер Ягиль.       — Или ждет, — негромко заметил Вихрем. — Когда ты еще раз попросишь.       — Но я не просил, — возмутился Анцельм. — Это он просил, чтобы я держался.       — Вот и держись, — хмыкнул Йали. — А говорить с ним необязательно.       — Это он говорит, — упрямо отвечал княжич. — Я думаю, он туман не насылает на селище, ведь со мной теперь связан. Может, меня ему хватает.       — Какой важный у нас княже, — хихикнул Йали, растянувшись на полке.       — Или действий волхва, правда, достаточно, — вставил мастер Ягиль.       Анцельм, прикрыв глаза, прислушался к себе. Когда речь заходила о сундуках, книгах и стариках, все казалось простым делом — можно найти запись, спросить, вычитать нужное. Но стоило вспомнить, что за этими строками стоит чужое имя, чужая смерть, дух, который уже завязал первый узел, — где‑то под ребрами отозвалось тянущее чувство, будто его внутри потихоньку закручивают, виток за витком.       Жарким облаком поднялся пар, на миг спрятав всех друг от друга. Чуть мягче, чем обычно, звучали голоса, а разговор про духов, кровь и мертвых ощущался не более чем простой болтовней. Баня сейчас была для них простым, но лучшим из возможных лекарств от всех последних тяжелых дней.       Горячие и сонные, после бани они собрались в доме за столом: кожа на лицах горела, волосы были влажными, от всех тянуло паром и травами. В этот момент в дверь негромко постучали; створка приоткрылась, и вошел мужчина, явно не из здешних мест.       Шатун оказался высоким, жилистым молодым человеком, с россыпью мелких шрамов по всему лицу. Шрамы тянулись по скулам и лбу, словно нарисовали по коже ножом. Светлые волосы падали на глаза, на плечах висели лохмотья и куски шкур. Он вошел без стука, и держался так, будто он здесь хозяин. Даже низкий поклон не до конца стер это ощущение — спина у него гнулась, а взгляд все равно оставался прямым.       — Я пришел за платой, — сказал он, выпрямляясь.       Княжич чуть напрягся, пальцы на лавке сжались. Он вопросительно посмотрел на незнакомца.       — За что?       — Я вашего мальчишку вывел в этот мир, — Шатун чуть повел подбородком в сторону Йали. — Как олень там шлялся, по моим тропам.       Анцельм краем глаза глянул на Йали. В животе неприятно похолодело: снова что-то от него утаили, опять он узнает обо всем последним.       — Может… — начал Йали, но княжич поднятой рукой остановил его.       — Прими мою благодарность за спасение моего человека, — сказал он, выпрямившись.       Голос звучал ровно, хотя в груди чуть звенело. — Какую плату ты хочешь?       — Как и уговаривались, княже, — Шатун улыбнулся, обнажив зубы; в улыбке была радость, словно он сейчас получит особенную драгоценность. — Капля твоей крови. Всего одна.       Княжич, помедлив, все же согласился. Вихрем, сидевший у противоположной стены, напрягся, тяжело сглотнул. Ошейник чуть сдавил ему шею.       Шатун шагнул ближе, от него пахнуло холодом улицы и железом. Он уверенно и крепко перехватил его ладонь, словно повторял привычный ритуал. Тонкое лезвие ножа скользнуло столь стремительно, что кожа не сразу отозвалась болью. Короткий укол — и на подушечке пальца мгновенно напухла сочная, багровая капля. Она потяжелела, сорвалась и упала в тонкий стеклянный сосуд, который Шатун держал наготове.       Он сразу закрыл сосуд крышкой, пальцем провел по стыку, словно закрепляя. Вихрем сжал кулаки; Анцельм видел, как тот напряженно следит за каждым движением Шатуна.       — Шатун, — окликнул его Йали, — научи меня ходить, как ты.       Тот обернулся, прищурился, оценивая.       — Э, нет, — протянул он. — Ты слаб. Ты пока не научишься — ноги переломишь да голову потеряешь. — Он качнул сосудом в руке, потом кивнул в сторону Вихрема. — А вот зверя вашего могу провести туда, где живут такие, как он.       — Я не пойду, — коротко и твердо отрезал он.       — Как знаешь, — Шатун слегка пожал плечами. — Если передумаешь, завтра на закате буду ждать тебя у подножия вашего замка.       Он ушел так же бесшумно, как вошел. В воздухе остался тяжелый запах крови, от чего у Йали на миг свело живот.       Мастер Ягиль снова подвел счет. Решил, что это может свалиться на их головы еще одной проблемой.       Анцельм обвел глазами Йали и мастера Ягиля и, ничего не сказав, ушел в комнату и зарылся в своей постели.