Слабость и сила

      В этот раз Анцельм не запомнил ни самих снов, ни лиц, которые снились, ни говорившихся слов. Осталось только ощущение горечи и жжения под грудиной, как будто он наклонился слишком близко к костру и вдохнул в себя огонь. В носу стоял такой отчетливый запах дыма и подгорелого мяса, что, проснувшись, он сперва решил, что в их доме что-то сгорело.       Он медленно выдохнул, стараясь прогнать привкус гари. Мысли, как всегда, навалились на него разом.       Если бы тогда он ничего не сделал, ребенок мог бы умереть. Если бы сделал еще раз — умерла бы женщина. И в обоих случаях виноват был бы он.       Анцельм нащупал полосы на ладонях. Кожа на них была все еще припухлой, ныла, как от перетягивания каната до крови. Пальцы сами собой сжались, как будто снова цеплялись за тот корень из сна. Взял себя за запястье, где под кожей отчетливо ощущалась холодная тугая точка.       Он поймал себя на мысли, что боится следующего раза: боится, что, когда дух заговорит снова, попросит не «каплю крови», а больше.       Мастер Ягиль и Йали снова от него утаили опасное. Не сказав ему, захотели проверить Вуоклище — можно ли тогда им полностью доверять?       Вихрем шевельнулся на кровати рядом, перевернулся с бока на спину.       — Тоже не спишь? — спросил княжич вполголоса.       — Не сплю, — отозвался Вихрем после короткой паузы.       — О чем думаешь?       Вакшур какое‑то время молчал, будто решая, что говорить ему, а что придержать про себя.       — Над словами Шатуна, — наконец сказал он. — Что он может показать, где живут такие, как я.       За стеной потрескивали остывающие угли. В углу тихо всхлипнул во сне Йали.       — Надо пойти с ним, — сказал Анцельм, сам удивившись, как легко это прозвучало.       — И оставить тебя?       Княжич коротко хихикнул.       — Я как-нибудь справлюсь, — шепнул он. — И ты ведь ненадолго.       Он повернулся на бок, лицом к вакшуру. В темноте контуры Вихрема были только пятном.       Княжич положил ладонь рядом на подушку.       — Не оставайся там, — сказал он тихо, почти не размыкая губ. — Без тебя мне будет… не так. — Он запнулся, подбирая слово. — Не хочу тебя потерять. Не хочу потерять друга. Вихрем медленно повернул голову. В полутьме их взгляды не встретились — мешала тень, но Анцельм почувствовал, как тот смотрит прямо в него.       — Там, — сказал вакшур негромко, — таких, как я, наверное, много. Но тебя там не будет.       Он задумался, шевельнул пальцами по одеялу.       — Я уйду — тебе останется туман, духи и твоя кровь. — Он помолчал. — Не знаю, кто страшнее.       Княжич скривился в темноте.       — Спасибо, утешил, — пробормотал он. — Значит, не уходи.       Вихрем тихо фыркнул, почти беззвучно, и повернулся снова на спину. Некоторое время слышно было только их дыхание.       — Я вернусь, если пойду, — сказал он вдруг. — Пока я тебе нужен.       Анцельм сжал пальцами подушку.       — Нужен, — выдохнул он.       И до утра княжич вновь провалился в беспокойный сон.       Все уже проснулись, когда княжич наконец вынырнул из куска тревожной дремоты. В доме было полутемно и тепло, пахло кашей и углями. Мастер Ягиль и Йали тихо переговаривались. В разговоре было слышно, что мастер учит мальчишку травам. Вихрем сидел на лавке у окна и смотрел на улицу.       Анцельм сел за стол, чувствуя, как спина ноет от жесткого тюфяка, а голова — от недосыпа. В груди по‑прежнему тлело слабое жжение, будто там остался уголек из ночных мыслей и сна. Вихрем сел рядом.       — Снова тяжелые сны, княже? — прозвучал голос мастера Ягиля.       Мастер выглядел неожиданно бодрым и собранным. Под глазами не было глубоко врезавшиеся провалов, движения ровные, без усталости, что была у него еще раньше. Йали рядом с ним тоже казался выспавшимся и даже здоровым, глаза ясные, ложка в руке без дрожи бегала по миске.       Анцельм вдруг подумал, что будто поменялся со всеми местами: раньше это они дергались по ночам и задыхались от кошмаров в замке, а теперь мучается он, а остальные спят, как люди.       — Наверное, — сказал он. — Я не помню.       Он помнил только вкус дыма на языке, но вытаскивать это наружу не хотелось.       — Твой завтрак почти остыл, — кивнул Ягиль на свободное место. — Садись.       Княжич подошел, сел на лавку. Когда он садился, ноги слегка дрогнули от слабости. В миске густая каша уже схватилась матовой коркой.       — Не слушай снов, княже.       — Княже не дурак, чтоб их слушать, — буркнул Йали, раскладывая на столе сушеные травы. — Если астыз с ним во сне говорит.       — Да, не дурак, — согласился Ягиль. — Но все же…       Он посмотрел на Анцельма внимательнее. Тот без желания зачерпнул кашу.       — Княже, ты должен быть внимательным и разумным к его словам, — мягко продолжил мастер. — Он не только пугает. Иногда он может сказать то, что мы сами боимся подумать.       За дверью протяжно скрипнул снег, будто кто‑то осторожно переминался с ноги на ногу у порога. Вихрем бросил туда короткий настороженный взгляд.       — Все, что я должен, — сказал он, не поднимая глаз, — это выслушать тех, кто уже пришел.       Дверь приоткрылась, впуская полоску холодного воздуха. По полу протянулась узкая дорожка наметенного снега.       На пороге стоял Сулхо. Он уже почти не хромал, но шаг был все еще чуть неровный. Шапку он держал в руках.       — Не мешаю, княже? — спросил он, не решаясь пройти дальше.       Анцельм отодвинулся на лавке, кивнул и пригласил его жестом:       — Садись.       Сулхо осел на край лавки. На его коже лежал тонкий румянец.       — Говорят, ты вчера младенца от лихорадки спас, — выговорил он, не поднимая глаз.       Княжич продолжал мешать кашу, не глядя ни на кого. Ложка лениво чертила в миске круги.       — Тут у меня тоже беда приключилась, — Сулхо сглотнул, шапка в его руках сморщилась, как мокрая тряпица. — Среди коров что‑то неладное. Заболели, молока не дают, телята не встают, одна нетель совсем хворая.       Он вдохнул поглубже.       — Посмотри, реши, что делать. Нам к празднику такова не надо, чтоб зверь болел. Волхв уже все сделал, что мог, сказал: время покажет. А я… я не могу так, княже. Помоги.       В комнате повисло короткое молчание. Треснула в печи полешка.       Анцельм тяжело втянул воздух, отодвинул миску с кашей.       — Посмотрим, — сказал он.       Мастер Ягиль поднялся вместе с ним. Вихрема и Йали оставили в хате.       Хлев встретил их теплом. Пахло мокрым сеном, навозом и влажной шкурой.       Коровы стояли, опустив головы; некоторые жевали вяло, больше по привычке. В глазах у них блестело не привычное, тупое спокойствие, а настороженная усталость. У телят подломились ноги, один лежал в соломе, под боком расползалось темное пятно мочи.       Сулхо перебирался от стойла к стойлу, приговаривая каждой корове по имени.       — Это Пеструшка… это Звездочка… Зорька… Душа моя, вставай же… Белянка…       Мастер Ягиль, стоявший рядом с княжичем, крепко сжал ему плечо. Пальцы впились сквозь ткань, как клещи.       — Ты не должен брать эту силу, — наклонившись ближе к уху, негромко сказал он.       Анцельм встряхнул плечом, сбрасывая его руку.       — Принесите воды, — бросил он, не глядя на мастера Ягиля.       Сулхо торопливо метнулся к двери, поскользнулся на сырой соломе, но удержался, схватившись за столб.       Княжич между тем прошел вдоль стойл. Он на миг задерживался у каждой, проводил ладонью по морде, по теплым, влажным от дыхания ноздрям. От этого прикосновения пальцы становились липкими от слюны и пыли.       У самой последней, Курчавки, бока уходили и поднимались слишком быстро, на губах залипла темная пена. Глаза были мутными.       «Переводить болезнь — не на человека же», — подумал княжич. — «Животное. Самая хворая и так не выживет. Если собрать все на нее… остальные поднимутся».       Мысль легла ровной, холодной линией. Он сам себе удивился — не тому, что готов пожертвовать коровой, а тому, насколько спокойно все разложил.       Сулхо вернулся с ведром воды, тяжело поставил его на пол. Вода плеснула, немного пролилось на доски и сено.       Анцельм потянулся к поясу с ножом. Нужен был совсем небольшой тонкий укол. Капля крови. Имя.       — Нужна только капля, — сказал он будто самому себе. — И имена.       — И цена, — негромко добавил мастер Ягиль.       Княжич замер, на миг задержав дыхание, потом коротко полоснул по подушечке пальца.       Острая, тонкая вспышка боли утихла почти мгновенно, оставив на коже набухающую алую каплю.       В этот раз воздух вокруг будто сжался. Шуршание соломы превратилось в едва различимый шелест, пар от дыхания коров повис в сырости хлева.       Анцельм поднял окровавленный палец над ведром с водой.       — Завяжись узел, — он ощущал, как тянет под кожей на запястьях, — да раздели хворь между Пеструшкой, Звездочкой, Зорькой, Душкой, Белянкой…       — Огоньком, Ириской и Ночкой, — без всякого удовольствия, но четко подсказал мастер Ягиль.       — …и отдай болезнь Курчавке, — договорил княжич.       Курчавая корова дернулась, будто ее ударили изнутри. Раздался истошный визг, больше похожий на предсмертный крик свиньи, чем на мычание коровы. Попробовала подняться: задние ноги подломились, она грохнулась на колени, потом на бок.       Глаза быстро налились кровью: белки стали красными, в уголках выступили темные сгустки. Из ноздрей, вместе с горячим паром, потекли струйки крови, капали на солому.       Княжич инстинктивно отшатнулся, спина ударилась о стойку.       — Смотри, — сказал Ягиль, перехватывая его за плечо и удерживая на месте. — Смотри на цену своей силы.       Анцельм сжал зубы до скрежета. Глаза не закрывались, пока Курчавка рвалась, шевелила ногами, ее хрип превращался в сип, а потом — в тишину.       Когда все кончилось, в хлеву некоторое время слышно было только, как кто‑то из телят всхлипывает.       — Эко вы… — голос Сулхо прозвучал сзади глухо. Он подошел к мертвой корове, опустился рядом на колени и обнял ее за шею, прижимая щеку к мокрой, еще теплой шерсти. — Принесли одну в жертву…       Он замолчал, вцепившись пальцами в курчавый загривок.       — Ладно, — выдохнул он наконец. — К этому мы привыкшие.       Он тяжело поднялся. Анцельму казалось, будто вместе с коровой в землю ушла часть его самого, и, не глядя ни на кого, прошел вдоль стойл. Остальные коровы уже дышали ровнее, их глаза прояснялись, кто‑то даже потянулся к соломе.       Анцельм чувствовал, как в запястьях горячит узел, будто туда влили кипяток.       Шли по дороге снова в тишине. Княжич еле переставлял ноги, будто ему навешали камней. К горлу подступал тугой ком.       Со дворов доносилась другая жизнь. Доносились нестройные песни, звенели молотки, девичьи голоса перекликались.

***

      Сегодня они разделились. Мастер Ягиль пошел к волхву, к его дому, а ребята, все вместе — к старосте.       Дом волхва стоял на самом краю селища, ближе к капищу, но все же на расстоянии — и не в деревне уже, и еще не на священном холме. Крыльцо было чистым, стены темные от времени, под крышей висели связки сухих стеблей и корней.       Мастер Ягиль постучал. Дверь открылась быстро и с легким скрипом. Старый Гридя, отступив вбок, впустил его внутрь.       Потолок был низкий, балки нависали так, что мастер Ягиль, войдя, инстинктивно пригнулся, будто сам дом требовал от него уважительного поклона. Спина тут же откликнулась болью.       — Да… что же привело колдуна к старому Гриде? — голос волхва был сухой, хрипловатый, но не слабый.       Мастер окинул быстрым взглядом хату. Печь в углу, на ней кое‑как сложены подушки и тряпки, пара лавок вдоль стен, стол у единственного окошка, куда почти не попадал свет. Но взгляд все время тянуло к занавеске за печью. Узкая серая ткань отделяла угол от чужих глаз. Там будто гудело тихое, невидимое напряжение.       — Про праздник говорят, — сказал мастер Ягиль.       — Да, день земного уговора идет, — кивнул волхв. — Большой праздник, с размахом отмечать велено.       Он говорил размеренно, как о давно заведенном деле: как хлеб печь или корову доить.       — А мы приглашены? — спросил мастер, будто между прочим.       — Куда без вас, героев наших, — старик усмехнулся уголком рта. — Про ваши добрые дела уже все селище говорит.       — Про этот праздник ничего раньше не слышал.       — Так оно понятно, он наш только, — ответил Гридя. — Местный. Будем землю о хорошем урожае просить.       Мастер чуть сдвинул брови.       — Не вашего лесового божка?       — Он нас хранит, да, — кивнул волхв, — но земля свою плату просит.       — Люд говорит, костры ваши туман отгоняют, — тихо заметил мастер Ягиль.       Гридя замолчал, глядя в столешницу. Губы зашевелились, он что‑то шепнул себе под нос.       — Отгоняют, — сказал он наконец. — У нас свое волшебство, колдун. У тебя — свое.       — Мое не сработало, когда пришел астыз, — напомнил мастер.       — Не сработало, и ладно, — Гридя чуть дернул плечом. — Ладно, что наше работает.       Мастер Ягиль сделал шаг, так чтобы занавеска оказалась ближе к краю зрения.       — И все же… — он смотрел на старика пристально. — Неужели вы просто отгоняете туман?       — Отгоняем, — повторил тот. — И земля к нам прислушивается. Мы много гостинцев ей приносим. Кто чем может, тем и жертвует.       С улицы кто‑то окликнул волхва по имени. Старик недовольно дернул ухом, и, пробурчав «сейчас», вышел, прикрыв дверь не до конца.       Мастер Ягиль не стал ждать. Он скользнул к занавеске и нырнул за нее.       На низком столе стояла сложенная из камней фигура — невысокий холмик с двумя более крупными камнями, вдавленными по бокам. От него ощутимо тянуло тем же напряжением, что от ошейника вакшура и княжьего камушка: камни что-то держали.       Рядом на столе лежали раскрытые свитки. Мастер Ягиль наклонился, щурясь, разбирая заковыристый почерк.       В строках было про травы, как лечить болезни, как освящать воду. А по полям, более корявой рукой, местами торчали пометки: «не согласна», «так нельзя», «он не прав».       Мастер задержал на этом дыхание.       У стола находился грубый сундук. Дерево потемнело, края обтесаны до гладкости. Он осторожно приподнял крышку, на ладони тут же легла пыль. Внутри оказались сложенные вещи аккуратной стопкой: рубаха, пояс, полушубок. И сбоку втиснутая рубаха, явно женская, больно маленькая для волхва.       — Сюда я вас не приглашал, колдун, — жестко прозвучал голос Гриди у самого прохода.       Мастер Ягиль медленно выпрямился, разворачиваясь. Лицо он держал спокойным, только пальцы на краю сундука побелели.       — Я больно жадный до знаний, волхв, — спокойно ответил он. — Всегда тянет туда, где книги да камни.       Он чуть улыбнулся, делая шаг от стола.       — Вы всегда один работаете? — спросил, будто не замечая напряжения. — Может, я чем подсоблю?       — Всегда один бедный старик, всегда один, — отрезал Гридя. — Так и нужно.       Он шагнул вперед, почти заслоняя собой стол и сундук.       — Да пора вам, — добавил он и неожиданно ловко взял мастера Ягиля за локоть. — И мне делами своими заниматься.       Старик выставил мастера за порог без грубости, но поспешно.       Дверь закрылась. Мастер Ягиль остался на крыльце, под высоким синим небом. Он шумно выдохнул, и размял плечи, как после драки.       «Девчонка была, — подумал он, вспоминая мелкую рубаху и неровные пометки «не согласна». — Но у этого старика так туго завязан язык, что ничего не вытянешь».       Он еще раз глянул на покосившийся дом, за которым поднимался к небу темный силуэт капища, и повернул обратно к селищу — к дому старосты, где ребята уже должны были что‑то разузнать.

***

      Тяжелая книга, как чугунная крышка, лежала на столе распахнутой. Толстые и желтоватые листы потемнели по краям от пальцев. Чернила местами выцвели, местами расплылись в черные пятна.       Староста встал сбоку, отодвинув миску с недоеденной кашей.       — Вот здесь, — буркнул он, проводя шершавым пальцем по заголовку. — Дальше по годам и по людям.       Княжич наклонился ближе. Вихрем стоял позади, упершись плечом в косяк, его тень заслоняла половину страницы, и староста все время перетаскивал свечу туда-сюда, чтобы свет падал ровно. Йали устроился на другом краю стола, глядя на строки почти вверх ногами.       — Читай, княже, — сказал староста. — Сверху.       Анцельм провел пальцем по первой строке:       — «Итре, сыну Анорты, грамоте…»       Следующая:       — «Алике, дочери Грова, травам…»       Еще ниже:       — «Емулу, племяннику Тихогорьскому, при волхве стоять…»       — Дальше, — тихо сказал Йали. — Может, где внизу.       Княжич читал, строки тянулись одна за другой, и везде только и говорилось, что волхву в услужении, при капище, в певчих, по хозяйству. Женские имена, мужские, прозвища. Читал медленно, зря уроки мастера Ягиля порой прогуливал.       — Тут много кто при волхве, — заметил Анцельм. — Девки, парни.       — Ну, — подтвердил староста. — Кто у него по делу — всех я здесь держу.       — А та, что с ним была до… — княжич поискал слово, — до этой зимы. Молодая. Все время возле него должна была быть. Где она?       Староста моргнул.       — Какая такая?       — Ученица, — уточнил Анцельм. — Именно так. Девка, что при нем была не только по воде да по дому. С ним на капище ходила.       Староста чуть нахмурился, наклонился к книге ближе, словно там могло вдруг появиться нужное слово.       — У него много кто ходил, — сказал он. — В услужении, в певчих, по делам. Ты мне… — он поморщился, — ты мне имя скажи, тогда и искать будем.       — Имя я и хочу узнать, — спокойно ответил княжич. — Ты же всех записываешь.       — Всех, кого знаю, — сухо отозвался староста. — Кто ко мне приходит. Тот записан.       Он ткнул пальцем в строку:       — Вот, гляди: «Горунья, сирота, к волхву в услужении». Она?       — Нет, — покачал головой Анцельм.       — «Нешка, дочь Соловья, в певчих при капище».       — Тоже нет.       Йали всматривался в поля. Местами стояли пометки «умер», «ушел», крестики; внизу страницы оставалось пустое место.       — Может, безродная какая была, — предположил староста. — Так мы все равно пишем: по дому, по месту да укажем.       Он снова провел пальцем по столбикам имен.       — У меня тут все, кого волхв просил пометить. Идущих к нему, уходящих от него.       Он пожал плечом.       — Про ту, про которую ты говоришь, я не знаю, княже. Может, тебе показалось, что она всегда при нем. Они жеж меняются, то одни девки, то другие. Кто придет, кто уйдет. За всеми не уследишь.       — Но ты же сам говоришь, — не выдержал Йали, — не скот, чтобы без имени.       — Так и есть, — староста взглянул на него чуть раздраженно. — Кого знаю — тому имя здесь. А кого не знаю — как мне писать? Пришел человек к волхву, пожил, ушел. Мне он чего, каждый день про свой двор докладывать должен? У меня своих забот достаточно.       Княжич на миг сжал губы. Провел пальцем по пустому полю внизу листа — там, где логично было бы появиться еще одной строчке, если бы кто-то захотел ее вписать.       — Значит, нет ее в твоей книге, — сказал он ровно. — Ни по имени, ни как «ученица при волхве».       — Значит, нет, — подтвердил староста. — Я тебе все показал, княже. Что есть — вот оно. Чего нет — того и в книге нет.       В комнате повисла тяжелая пауза. Свеча тихо потрескивала. Вихрем слегка переменил опору, доска под его ногой скрипнула.       Йали откинулся чуть назад, глядя на строчки.       — Будто и не было ее, — выдохнул он вполголоса.       — Был кто был, — буркнул староста. — Не все по книгам меряется. Кто без записи прожил — тот без записи и ушел.       Анцельм выпрямился.       — А жила она все равно, — сказал он.       Ладонью он с силой закрыл книгу.

***

      Мастер Ягиль вернулся домой первым. Он походил из угла в угол в раздумьях, затем взял одну из своих книг, сел за стол, взял перо, мокнул в чернильницу. Открыл книгу на страницах, где описывались существа из Вуоклища, и стал записывать то, что они все вместе узнали за последние дни.       Он начал: «Мы мало что знаем об этом месте…»       А когда закончил, солнце уже клонилось к вечеру, и свет в хате стал тусклым и ржавым. Печь уже не жарила, а только тлела.

***

      Йали сел на лавку у стены. Вихрем встал у окна, упершись ладонью в косяк, и смотрел наружу. Мастер Ягиль закрыл книгу и отодвинул от себя. Анцельм не находил себе места и мерил комнату шагами: от печи до двери и обратно. Доски пола глухо отзывались под каблуком.       — Вот что мы узнали, — наконец сказал он, остановившись посреди комнаты. — Ничего.       Он усмехнулся безрадостно, коротко, как сплюнул.       — Все же мы теперь знаем, что она была, — ответил мастер Ягиль, переплетая пальцы. — При волхве. Но не записана.       Мастер Ягиль помолчал, глядя на темные прожилки дерева перед собой; Анцельму показалось, что тот что-то взвешивает.       — Значит, что‑то с ней пошло не так, — Анцельм провел ладонью по затылку. — Не по их правилам… — сделал паузу. — Показалась бы… Может, какую подсказку дала.       Светник на столе тихо треснул, воск скатился по боку, застыл белой каплей. Йали разглядывал свои руки, словно видел их первый раз: грязь под ногтями, легкий синяк на костяшке.       — У волхва был алтарь, — тихо сказал мастер Ягиль. — Я так думаю, что он. От него шло то же ощущение, что от ошейника и камушка твоего, княже.       — И что это для нас означает? — спросил Анцельм.       — Что, может, не только в огнях дело.       Вихрем перевел взгляд от окна в глубь комнаты. В отражении стекла лицо княжича искажалось, вытягивалось, и он отвернулся, чтобы не видеть этого.       — Я пойду, — вдруг сказал вакшур. — Где Шатун ждет.       Анцельм остановился, как будто наткнулся на невидимую стену.       — Я с тобой, — встрепенулся Йали, подняв голову. Лавка под ним жалобно скрипнула от резкого движения.       Вихрем чуть пожал плечами, не глядя на него.       — Как хочешь, — бросил он.       — Не уходи надолго, — княжич подошел ближе к вакшуру и заглянул ему в лицо. У Вихрема в глазах отражался мутный свет окна.       Вакшур коротко кивнул, чуть склонив голову.       Йали пошел за ним, но замер на полпути, когда почувствовал на себе взгляд мастера.       — И ты тоже, — сказал мастер Ягиль, глядя прямо на него. — Не пропадай.       Йали обернулся — сначала на мастера, потом на княжича. Он сглотнул, будто у него в горле пересохло.       — Я ж вернусь, — пробормотал он, будто оправдываясь. — Посмотрим только… что он скажет.       Вихрем уже тянулся к дверному засову. Дерево под его ладонью заскрипело, в щель хлынул холодный воздух.       На пороге он задержался на удар сердца, чуть повернул голову:       — Закройте за нами, — сказал он. — Чтоб лишний никто не вошел.       Дверь тихо прикрылась. Анцельм какое‑то время стоял, глядя на дверь, потом вернулся к столу и оперся руками о край.       — Если он уйдет, — тихо сказал он, — место рядом с ним останется пустым.       Мастер Ягиль ответил не сразу. Он посмотрел на пустую лавку, где еще недавно сидел Йали.       — Места пустыми не бывают, — сказал он наконец. — Их или занимают, или засыпает снегом.

***

      Шли через лес в тишине. Снег подтаял и местами проваливался по щиколотку, местами был сбит в жесткий наст. Между стволами темнела сырая земля, торчали черные прошлогодние травы. Воздух был теплый и влажный для этого времени, пах мокрой корой.       Вихрем шел впереди почти бесшумно. Йали шагал следом и не сводил глаз с его спины: темное пятно на фоне серо‑бурых стволов. С виска в шею медленно стекала тонкая капля пота — непривычное ощущение после долгой зимы.       Камни в ошейнике вакшура еле заметно блеснули короткой тусклой искрой.       У Йали в груди что‑то сжалось.       «Шатун выбрал его, а не меня, — подумал он. — Сказал, что я слаб. Вот и выясню, в чем».       Лес редел, впереди показался мост. Шатун стоял прямо на середине. В шкурах, плечи широкие, ноги немного расставлены. На голове — рога, на которых звякали, еле слышно, подвешенные обереги. На поясе висел меч, рукоять ловила отблеск заходящего солнца и сверкала, как мокрый зуб.       Ребята остановились у края мостка. В теплом воздухе слышно было, как тонко и мокро побулькивает вода подо льдом.       Вихрем решительно шагнул вперед. Йали вдохнул поглубже, почувствовав запах сырого мха и речной тины, и пошел следом.       — Здравствуй, вакшур, — сказал Шатун. Его взгляд скользнул к Йали. — А тебя я не звал.       — Я сам пришел, — отозвался Йали, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Меня звать не надо.       — Тебя не поведу, — без особых эмоций ответил Шатун.       — Скажи тогда, в чем я слаб. Чего еще не умею.       Шатун закатил глаза, глядя куда‑то в весеннее небо над кронами.       — Ты боишься, — сказал он. — Тумана, зверей. Всего, что шевелится не по‑человечески.       Такому не выжить.       — Уже не боюсь, — слишком быстро бросил Йали.       Шатун даже не повернулся к нему.       — Не перебивай, — отрезал он. — Перебьешь еще раз — и я замолчу.       Слова прозвучали спокойно, но от них по разогретой спине у Йали пробежал холодок. Он насупился, опустил взгляд в щель между камнями.       Вихрем чуть сгорбился, и Йали показалось, что здесь на него что‑то давит.       — Ты выбираешь, — продолжил Шатун. — Все время. Решениями, словами, даже тем, что молчишь.       Он сделал маленький шаг ближе к вакшуру.       — Но молчать ты не умеешь. Как и все люди. Ты лезешь. А надо быть тем, кто видит и помнит.       Он замолчал. Вечерний лес вокруг дышал тепло и тихо, одна ранняя птица коротко щебетала.       — Третье, — сказал Шатун спустя паузу, — решать не мне.       Он чуть повернул голову в сторону леса, будто прислушиваясь к тому, что шепчут сырые стволы и черная подтаявшая земля.       — Если Вуоклище захочет тебя своим шатуном, оно само скажет, — произнес он, глядя поверх голов, где между деревьями сгущалась серая глубина. — До тех пор ты здесь.       Он кивнул в сторону селища.       — А мы, — Шатун положил тяжелую ладонь на плечо Вихрему, — там.       Шатун повернулся к вакшуру совсем близко.       — Тебе там будет худо, — сказал он. — Но иди за мной. Прыгай.       Он не стал ждать ответа. Повернулся, одним движением оказался у самого края моста и спрыгнул вниз. Под ним не треснул лед — он просто исчез из поля зрения, словно его забрала глубина.       Вихрем замер. Теплый воздух распирал грудь, ошейник на шее казался слишком легким. Потом он обернулся к Йали. Взгляд у него был короткий, цепкий, как у зверя перед броском. И прыгнул следом.       Из-под его ноги брызнуло несколько влажных снежных крупинок, и тут же все стихло. Йали остался стоять на краю. В лицо ему бил мягкий, чуть влажный ветер; солнце садилось, и теплые косые лучи ложились ему на щеки, один глаз тонул в золотом, второй оставался в тени.       Под мостом тихо шумела просыпающаяся река.