Слабость и сила

      Волхва пришла, как всегда, внезапно. Она уже стояла за спиной княжича — близко, так что он почувствовал легкий холод между лопатками.       — Ну что, узнали мое имя?       Княжич вздрогнул, обернулся слишком резко и задел бедром стол. Доска под тканью больно уперлась в кость.       — Не узнали, — процедил он. — Волхв молчит, земля молчит, книги молчат.       — Так старух надо поспрашивать, — Волхва чуть улыбнулась. — Они все знают. Языки у них податливые, стоит только под них правильный крючок подсунуть.       Мастер Ягиль поднял взгляд на княжича.       — Пришла? — спросил он, словно через него.       — Пришла, — Анцельм кивнул, чувствуя, как напряглись плечи. — Говорит, нам надо старухам языки развязать.       — Подождите. Я тоже хочу участвовать в вашем разговоре.       И вновь начертил символ на полу. Волхва без охоты вошла в круг.       — Смотрю, вакшур ушел от тебя, — Волхва повернулась к княжичу вполоборота. — Потерял ты свою силу, княже?       Анцельм чуть сжал кулаки.       — Ничего я не потерял, — ответил он ровно. — Он мой друг. Он сказал, что вернется.       Волхва лениво пожала плечами.       — Я тоже не думаю, что он твоя сила, — протянула она. — Ты силу у астыз взял.       — Взял, — коротко сказал княжич. В горле пересохло, язык чуть прилип к небу.       — А предсказание мое помнишь? — голос Волхвы стал мягким, почти ласковым. — Не боишься, что сбудется?       В памяти шевельнулись слова «А вот и встретишь ты не человека и не камень. И станет он твоей великой слабостью, и силу всю потеряешь». Он с усилием выдохнул.       — Что ты заладила: сила, сила… — раздражения в голосе вышло больше, чем ему хотелось. Он вцепился в край стола. — Отстань. Я и так твое имя ищу.       Волхва на миг опустила взгляд, уголки губ дрогнули.       — Мне имя, конечно, нужно, — тихо сказала она. — Но еще мне хотелось бы, чтобы ты понял, что держишь в руках. И чем тебе за это заплатят.       Анцельм с усилием разжал пальцы, заметив, что врезался ногтями в край стола. Подушечки пальцев ныли.       — Ты говоришь загадками, — он сдержанно посмотрел на нее. — То про силу, то про цену.       Скажи, как есть.       — Как есть тебе не понравится, — Волхва слегка усмехнулась.       Она оттряхнула свою простую рубаху, будто к ней что-то прилипло.       — Слушай, княже. — начала она. — Ты чужую силу взял. Не свою. Не родовую. Не ту, что с молоком матери. А ту, что из тумана. — Пальцы ее чуть шевельнулись, как будто она перебирала невидимые нити. — Чужая сила всегда приходит с условиями. астыз не дает даром. Он дает в долг.       — Какой… долг? — глухо спросил Анцельм.       — Такой, который в конце платят не серебром, — спокойно ответила она. — Уже начал брать. — Она чуть наклонилась вперед. — Чем больше ты берешь, тем больше он с тебя потом возьмет. И не всегда спросит, готов ли ты.       У княжича перед глазами встала смерть Курчавки.       «Сегодня я отдал корову, а завтра возьмут меня».       Мастер Ягиль сидел неподвижно, только одна мышца на щеке едва заметно дернулась.       — И при чем тут старухи? — он обвел взглядом обоих по очереди. — Зачем к ним идти?       — Потому что они помнят, — отозвалась Волхва. — Не книги, не волхвы. Старухи помнят, как у нас тут с силой обращались раньше. Как туман звали. Как платили. — Она чуть прищурилась.       Анцельм почувствовал, как в горле поднимается сухой ком. Чужая сила. Долг. Все это складывалось в еще невнятную, не до конца ясную картину.       — Значит, ты хочешь, чтобы я ходил по дворам и спрашивал старух, как раньше народ связывался с астыз? — медленно уточнил он. — Пока туман снова подбирается к селку?       — Я хочу, чтобы ты понял, в какой ряд тебя уже поставили, — резко сказала Волхва. — Пока тебя живьем туда не поставили. — Глаза ее потемнели. — Есть в истории этого места такие, кто тоже думал, что держат силу за горло. А потом… — она сделала короткий жест рукой, словно что-то ломала. — Потом оказалось, что это их держали.       В хате стало будто теснее.       — Ты пугаешь его, — сухо заметил Ягиль.       — Ему полезно бояться не только тумана, — отозвалась Волхва. — Но и того, что он уже впустил внутрь. — Она перевела взгляд на княжича. — Спасибо, что ищешь мое имя. Оно мне нужно. Но тебе легче от этого не станет. Имя покажет тебе только, где в этой истории твое место. И сколько до края.       Княжич почувствовал, как по спине течет пот. Пальцы сами потянулись к запястью. Кожа над узлом чуть зудела, как от синяка.       — И все же старухи, — упрямо повторил мастер Ягиль. — К кому идти?       — К тем, кто живут дольше страха, — ответила Волхва. — Есть одна, сами узнаете — у нее в глазах муть живет, но память ясная. — Она усмехнулась. — Скажи ей, что пришел не как княжич, а как должник. Тогда, может, язык и развяжет.       Анцельм хотел возразить, но осекся на полуслове. Вместо этого он только тихо сказал:       — Ты все говоришь, как будто я уже что-то должен.       — Так и есть, — просто ответила Волхва. — Ты уже должен. Оттого, что ты силы коснулся.       И она вышла из круга. Растворилась, как дым на ветру, никакого скрипа, только в доме стало на один взгляд меньше.       Мастер Ягиль какое-то время молчал, глядя на пустое место, где она только что стояла. Перевел взгляд на княжича. Он взял со стола перо, покрутил, снова положил.       — Завтра пойдем. Ты спрашивать будешь, я — молчать.       Анцельм кивнул. Лопатки еще помнили холодный, стоящий за спиной взгляд Волхвы.

***

      Йали вернулся в дом весь злой. Шатун сказал не лезть, так он и так не лезет. Просто человек при княжиче, делает свою работу. Что еще от него надо?       Он сел у печки, достал нож и принялся точить. Звук собирал мысли в одну линию. Мастер Ягиль перебирал травы на столе и записывал, какая куда, озвучивая все вслух, чтобы Йали слушал и запоминал. Но Йали не слушал и, тем более, не запоминал.       — Ты как будто собираешься этим ножом весь мир перечеркнуть, — сказал мастер, поворачиваясь к нему.       Йали проверил лезвие пальцем, сдул стружку металла.       — Я делаю, что скажут: дрова таскаю, воду ношу, посуду убираю. Тебя слушаю, что ты там про травы свои бормочешь. Держу меч не хуже других. Но мне все равно все разжевывают, будто я тугой. Для княжича так просто человек при нем.       Ягиль поднял на него взгляд.       — А тебе мало?       На губах Йали промелькнула едва заметная усмешка.       — Это как быть лавкой. Удобно. Но если сломается, ее заменят.       Он кивнул в сторону двери:       — Здесь, в доме, у меня есть часть работы. Но если бы меня не было, эту часть занял б кто-нибудь другой. И все б крутилось так же.       — Ты думаешь, у Шатуна иначе? — мягко спросил мастер; Йали понял, что тот уловил, о чем его боль.       Йали на короткий миг замер, потом медленно повел плечом.       — У него все просто и понятно.       Он чуть сжал рукоять ножа.       — С ним страшно. Но там нет этого… — он поискал слово, — как у княжича: «ты должен быть». Там или нужен, или нет.       Мастер Ягиль какое-то время молчал, разглядывая его профиль.       — Тебя обижает, что к тебе относятся как к тому, кто должен быть? — спросил он.       — Нет, — покачал головой Йали. — Это… просто-напросто место, куда тебя поставили. Только это не сила.       Он на секунду поднял глаза на мастера:       — А я хочу точно понимать, где стою и зачем. Где мое место.       Мастер медленно выдохнул.       — И ты думаешь, Шатун даст тебе это?       Йали чуть усмехнулся.       — Нет, — честно сказал он. — Не даст.       Он посмотрел на темное окно.       — Но там место никто, кроме меня, не займет. Если я уйду — там будет пусто, а не другой мальчишка. Вот это мне нравится.       Мастер Ягиль покачал головой.       — Ты прав, что мы сами выбираем себе место, где быть. Но иногда судьба поворачивает наш путь, куда бы мы не подумали. Сейчас твое место здесь.       Йали цокнул языком и убрал нож в ножны на поясе.       Мастер почесал голову, будто вновь на него навалилась усталость.

***

      Анцельм сидел на кровати и просто пялился в темноту, в пустую комнату, как будто там что‑то могло появиться само.       Мастер Ягиль заглянул к нему, остановился в проходе и оперся плечом о косяк.       — Не спишь, — констатировал он.       — А ты? — Анцельм попытался усмехнуться, но губы только дернулись. — Ты же тоже слышал волхву.       — Слышал. — Ягиль чуть повел плечом. — Ты хочешь что-то сказать.       — Сказать… — княжич резко мотнул головой. — Что я опять влез не туда? Или что теперь на мне еще и какой‑то «долг» висит, про который никто толком не объяснил?       — О том, — спокойно ответил Ягиль, — что у тебя сейчас лицо такое, будто ты не знаешь, где потолок, а где пол.       Анцельм коротко фыркнул.       — Раньше я хотя бы верил, что понимаю, как правильно, — выговорил он. — Все просто: люди — свои, туман — чужой, я — между. — Он сжал пальцы. — А теперь вдруг «ты уже должен». Астыз шепчет, — голос чуть дрогнул. — И я сам не понимаю, чего во мне больше: желания, чтобы людям было легче… или желания услышать, что я все делал верно.       — Это называется «сомнение в собственной святости», — сухо сказал Ягиль. — Полезная штука. Если не запускать.       — Мне не… смешно, мастер, — тихо сказал княжич. — Это же про мою хренову гордость, да?       — Иногда, — сказал он после паузы, — да. Иногда ты прячешься за «правдой», вместо того чтобы честно признать, что тебе просто страшно отпустить поводья. Но то, что ты это замечаешь, — лучше, чем если б не видел.       Анцельм втянул воздух, повел плечами.       — А толку‑то? — неожиданно резко бросил он. — Что с того, что я это «вижу»? Людям от этого легче стало, да? Астыз? — Он резко поднял взгляд. — Ты стоишь, умно говоришь, а астыз уже прикидывает, как с меня долг содрать. Мне что, теперь радоваться, что у меня, видишь ли, полезные сомнения завелись?       — Я не про радость говорю, — все так же ровно ответил Ягиль. — Я про то, что без этого сомнения ты сейчас был бы уверен, что все делаешь как надо. И тогда…       — Да знаю я! — сорвался Анцельм. — «Хуже было бы, если бы я не сомневался»! — Он вскочил; кровать скрипнула и ударилась о стену. — Мне от этого легче? Когда каждый шаг как по льду, а ты рядом стоишь и рассказываешь, как это, видишь ли, полезно — слушать, как лед подо мной трещит?!       Он осекся, тяжело дыша.       — Прости, — выдавил, опуская взгляд. Княжич сел и будто сдулся, как если бы изнутри выпустили воздух.       — Я просто… — голос стал глуше, — я не знаю, куда эту злость девать. На туман? На астыз? На себя? — Подбородок дернулся. — В итоге все равно выходит, что на тебя. Потому что ты тут. Под рукой.       Мастер Ягиль чуть склонил голову.       — Лучше на меня, — тихо сказал он. — Я выдержу. На себя — нельзя.       Он помолчал некоторое время, молчал и княжич.       — Дальше.       Анцельм хрипло усмехнулся без всякой радости.       — Дальше… — он переплел пальцы, сжал руки. — Дальше я сам не понимаю, кто во мне вообще говорит. Я людей спасать хотел, да. Но и слабым быть не хотел. Не хотел, чтобы потом шептались, что я ничего не сделал. Я кого спасал-то — их или свою гордость?       — И то, и другое, — честно ответил мастер Ягиль. — Люди редко делают что-то по одной причине.       — А как тогда понять, что во мне сейчас громче? Желание помочь или желание быть важным? — Он сжал виски ладонями. — Я уже не различаю. Такое чувство, еще шаг — и мне будет все равно, ради чего.       Мастер Ягиль прищурился.       — До этого еще не шаг, — сказал он. — Но дорога туда есть. Пока ты задаешь эти вопросы вслух, а не прячешь их под красивыми словами, ты еще не потерялся. Но и этого чувства можно лишиться. Люди теряют. Быстрее, чем думают.       Анцельм, почти всхлипнув, тихо выдохнул.       — Значит, я сейчас уже трещу, — глухо сказал он.       Улыбка мелькнула на его лице и тут же сползла.       — А если однажды… — он посмотрел в сторону, — мне станет все равно? Что тогда?       Мастер Ягиль какое‑то время молчал.       — Тогда, возможно, я не успею, — сказал он наконец. — Но пока ты спрашиваешь об этом сейчас, а не после того, как уже сделал, — это твой шанс.       Анцельм медленно кивнул.       Мастер Ягиль коротко и крепко положил руку ему на плечо. Анцельм чуть вздрогнул, но не отстранился, только сжал губы, чтобы не сорвалось ничего лишнего.

***

      Когда уже все уснули, Мастер Ягиль наконец опустился на свой тюфяк. Тело его было налито тяжестью, будто и сегодня камни таскал. Он перевернулся набок, лицом к холодной бревенчатой стене, лишь бы никого не видеть. У него под крылом двое мальчишек, оба идут по канату над пропастью. Первого травам обучал, надеялся на него, а тот поглянулся в туман, туда, где шаг в сторону и уже не вернешь. Разум второго уже не до конца его: астыз поселился в голове княжича, как дым в хате, и потихоньку забирал у него воздух вместе с человечностью.        — Как бы вы оба не выбрали ложный путь, — шепнул он в стену, — а то потом лечить будет нечего. Только помнить.

***

      Этой ночью княжичу снова снился туман. Он подступил к селищу совсем близко, облизал околицу влажным краем, но не входил внутрь.       Туман разошелся по лесу, как пролившееся молоко: белые языки растеклись между стволами, обогнули сосны, вползли в низины. Внутри тумана что‑то шевелилось. До слуха долетали обрывки слов, как речь из-за толстой стены. Нельзя было разобрать, о чем слова, но одно чувствовалось ясно: там, в белой гуще, кто-то рвется наружу.       Сердце у княжича забилось чаще, заколотилось в груди, как птица в клетке. Давай. Сюда. Еще чуть‑чуть, — хотелось крикнуть, но горло не слушалось. Рот открывался, губы шевелились, но с них срывался только немой крик.       В тумане показалось еще одно движение. Затем — крик, короткий, высокий, как от неожиданного ужаса. Спустя мгновение что‑то тяжелое вывалилось к околице из белой пелены, прямо под частокол, как тряпичная кукла — телом вперед, без руки, без опоры.       В этот момент княжич дернулся и проснулся, с криком, который, наконец, прорвался в темную хату.

***

      От теплой погоды дорога превратилась в кашу. Снег чавкал под сапогами, брызги летели на штаны, к подошвам липли комки грязи.       Йали шагал рядом с княжичем и мастером Ягилем, но его мысли все время норовили улизнуть в сторону.       Когда сворачивали к улице, где жила старуха, Йали завидел Маху. Тот стоял у плетня, опершись плечом о кривую жердь. Увидев их, Маха чуть приподнял подбородок и коротко кивнул Йали — мол, подойди. В груди у Йали неприятно екнуло, но он все же отстал на несколько шагов.       — Зачем ты при нем? — без приветствия спросил Маха, когда Йали подошел ближе. От него тянуло потом, дымом и чем-то кислым.       — Так надо, — сухо ответил Йали, переступая с ноги на ногу, чувствуя, как холодная жижа просачивается по шву сапога. — Ты за этим меня подозвал?       Маха коротко рассмеялся, без веселья.       — Я подозвал, чтоб ты тоже кое-что понял, — сказал он. — Праздник скоро. У княжича нашего там главное место.       — Я в курсе.       — Нет, не в курсе, — Маха прищурился. — Иначе б и княже был уже в курсе. У Йали на миг пересохло во рту, пальцы сами сжались в кулаки внутри рукавиц.       — Говори, или я пошел, — бросил он, чувствуя, как жар поднимается к лицу, а спину холодит пот.       — Говорю, и запоминай, — Маха наклонился чуть ближе, голос стал тише, тяжелее. Теплое, не до конца выветрившееся дыхание пахнуло в лицо. — Не долго княжичу ходить. В жертву его принесут. На огне, чтоб туман отогнать.       У Йали расширились глаза. Лицо побледнело, в ушах на миг зашумело. Ноги словно стали ватными.       — Чушь не неси, — выдавил он, старательно удерживая голос ровным.       — Все так говорят, — Маха пожал плечами. — Ты просто все с княжичем возишься, не слушаешь народ.       Он на мгновение задержал взгляд на лице Йали. Он говорил без привычной шутки или насмешки.       Йали по этому взгляду понял, что тот не врет. Горло стянуло так, что сложно стало глотать. В памяти всплыли недавние слова Шатуна: ты должен молчать. Наблюдать и запоминать.       Больше всего на свете ему сейчас хотелось броситься назад, схватить княжича за рукав, вытащить его хоть куда — в лес, за селище, поскорее в Лукаревское. Едва заметный кивок — это все, на что его хватило. Плечи тут же налились свинцом.

***

      Вихрем шел за Шатуном, держась на расстоянии трех шагов. Голод поднялся в нем, нарастал с каждым вдохом. Ошейник просто висел мертвым грузом.       Воздух вокруг был густой, жирный. Пахло так, будто весь мир только что вспороли и оставили остывать: сырая шерсть, свежий разрез, теплые внутренности. Гудела голова, расползались мысли, как растопленный жир. Перед глазами все окрашивалось в темно красное, но от этого красного становилось только холоднее. Вихрем зябко повел плечами; от собственной кожи тянуло морозом.       — Держись, вакшур, — не оборачиваясь, сказал Шатун. — Я говорил, что будет тяжело.       На поясе у Шатуна висел меч. Рукоять покачивалась в такт шагам, время от времени царапая ножнами о его сапог. Вихрем, как загипнотизированный, смотрел на этот меч. Внутри все сжималось, тянуло броситься, вцепиться в теплую плоть перед ним, разодрать, уткнуться в горячую кровь.       «Нельзя, — думал он, упрямо вколачивая мысль внутрь– Бросишься — разрубит. Ты обещал вернуться».       Бусина в кармане, как раскаленный уголь жгла бедро, подрагивала, подталкивая изнутри: правильно идешь, еще шаг, еще.       Шли они долго. Иногда мимо проходили существа, похожие на людей, звери, тени с глазами. Вяло на них смотрели, скользили взглядом по ошейнику, как по клейму.       Реку перешли по камням. Лед под ногами хрустел, вода пахла железом и чем-то подгнившим. В лесу ветви царапали плечи, но Вихрем почти не замечал: он слышал только, как в нем самом стягивает нутро голод.       Наконец, вышли к небольшим землянкам. Пахнуло свежей кровью.       У входа сидела пара существ. Они ели добычу — оленя. Кровь стекала по пальцам, капала с локтей на землю.       Вихрем увидел, как с туши срывается густая капля, упала в снег, оставила темное пятно. На миг для него не стало ничего. Он сорвался с места, сам не поняв, когда. В один рывок оказался рядом, рванулся к туше и вцепился зубами в теплую, скользкую плоть.       Существа резко отдернули руки, освободили мясо. Не от страха — так, как отгоняют надоевшего пса, чтобы самому не измазаться.       — Кого ты к нам привел? — одно из них подняло глаза на Шатуна. Голос был уставший, без интереса.       — Вашего потерянного брата, — ответил Шатун.       — Он давно не наш, — другое ткнуло пальцем в ошейник. — Он не справится с голодом здесь.       Слова доходили до Вихрема, как через толщу воды. Хлюпающий звук забивал все между ними: как кровь глотается, как мясо рвется под зубами. Теплая соленая жидкость стекала по подбородку, капала на грудь и железо. Он жадно пил, будто не ел уже много лет.       — В том мире он тоже лишний, — сказал Шатун ровно.       — Не наша забота, — отрезало существо. — Веди его обратно. Обезумевший вакшур нам не нужен. Только обуза.       Оно говорило, а Вихрем глотал. В горле урчало, в груди стучало коротко: еще. Еще. Еще.       Он смутно помнил, что хотел спросить про бусину, про Михреша. Но рот был занят, язык ловил теплую кровь. Если бы он попытался говорить, из горла вышел бы только хрип да брызги.       — Поест — придет в себя, — буркнул Шатун.       — Потом веди его обратно. Он здесь не жилец, — добавило другое существо.       — И там не жилец, и тут, — фыркнуло первое. — Скоро начнет всех подряд рвать.       Короткий глухой звук вырвался из глотки. Вихрему хотелось зарычать громче, показать, что он слышит, что он не обуза. Но голос застрял между горлом и клыками.       На самом краю сознания он все-таки понимал: каждый новый глоток только раздувает огонь внутри, а не тушит его. Но остановиться было нельзя. Ошейник тянул вниз, железо холодило кожу, а все остальное — тепло и кровь — тянуло к крови.       Он пил, одновременно цепляясь за мысль: лишний здесь, лишний там. Но «там» он хотя бы нужен.

***

      Дом старухи втиснулся между двумя перекосившимися сараями. Крыша обросла мхом, из трубы не шло дыма. Княжич костяшками постучал в дверь. Дерево под рукой было на ощупь сыроватым.       — Я пришел как должник, — сказал он, не став ничего выдумывать.       За стеной что-то нехотя зашевелилось — скрипнула лавка, зашаркали ноги. Долго ничего не происходило.       Засов лязгнул, дверь приоткрылась ровно на ширину пальца. В узкую щель уставился один глаз — мутный, цвета болотной воды, но цепкий.       — Должник, — протянула старуха, разглядывая его, как товар на ярмарке. — Должник так должник. — Губы ее сморщились, похожие на две жесткие нитки. — С меня какой спрос? Я давно уже никому ничего не должна.       — Помоги разобраться, — сказал Анцельм, чувствуя, как под рубахой тянет узел на запястье, — какие долги с меня хочет взять астыз.       Старуха едва заметно дернула щекой, но ничего не сказала. Пару вдохов она стояла за дверью молча.       — Должник войдет, — решительно сказала она наконец. — Этот, — крючковатый палец ткнул в сторону мастера Ягиля, не глядя, точно знала, где он стоит, — останется за дверью. Слишком уж у него глаза грамотные.       Она распахнула дверь шире и уже не смотрела, войдет ли мастер — как будто исход этого ее не интересовал.       Внутри воздух был влажный. Старуха, почти сложенная пополам, опустилась на лавку, скрипнув суставами.       Княжич остался стоять, чувствуя, как низкая потолочная балка нависает над головой — будь он чуть выше, ударился бы. Мастер Ягиль бы точно здесь склонился.       — С астыз ряд заключил, значит? — спросила старуха без вступлений. Голос у нее был сухой, с хрипотцой, будто прошуршали песком.       — С ним.       Мутный глаз старухи, не моргая, смотрел на княжича.       — Людей да живность теперь лечишь. Руки прикладываешь, слова говоришь.       — Лечу, — коротко подтвердил Анцельм.       — Ну, не бывает дара без огрызка: что взял — тем и расплатишься.       Княжич на миг не понял.       — Чем? — спросил он.       — Кровью, — спокойно уточнила она. — Не обязательно твоей. Чужая тоже в счет идет.       Она снова замолчала и вдруг загудела себе под нос. Ее узловатые, с толстыми фалангами пальцы слегка шевелились, словно он вела счет. Анцельм сглотнул.       — Был уже один, — продолжила она собственный шепот, — кто пытался с астыз дела иметь.       Она сощурилась, вглядываясь не в княжича, а куда-то сквозь него.       — Лечил тоже. Сначала, как ты, — детям лихорадку снимал, скотину поднимал. А потом стал против людей силу примерять. На непослушных.       Уголки ее губ поползли вниз.       — Остальные и решили его судьбу.       Анцельм почувствовал, как по спине пробежали мурашки.       «Это как раз про мою гордость. Но платить чем? Своей шкурой, чужой? И сколько?» — вонзилась в него колкая мысль.       — С тех пор, — продолжала старуха, — сами огнем спасаемся. Кострами. Без личных договоров. — Ее лицо скривилось в ухмылке.       — Значит, мне нужно… не идти против людей? — выдавил княжич. Горло стянуло, будто там тоже повесили тяжелое кольцо.       — Было б ладно, если сможешь, — старуха посмотрела на него уже в упор. — Только люди — они тоже разные. Одни с тобой рядом стоят, другие затевают против тебя неладное, третьи — молчат и считают, что так и должно быть.       Княжич сжал пальцы так, что ногти впились в ладони.       — Если я… не перейду эту черту… — выдавил он сухим голосом. — Все будет хорошо.       Старуха чуть подняла брови.       — Ты уже ее ногой щупаешь, должник, — без злобы сказала она. — Ты уже корову под свою силу положил. Завтра положишь кого‑то, кто стоит на двух ногах. И будешь говорить себе: «так надо». — Она цокнула языком. — А люди… Сейчас ты для них нужный.       Она откинулась к стене, дерево за ее спиной тихо скрипнуло.       — Все от тебя зависит, должник наш, — добавила она, глядя куда‑то в сторону. — Не от астыз. Ему все равно, кто платит: ты, они или весь ваш селок разом. Главное — чтобы крови было побольше.       Анцельм помолчал.       — А про ученицу волхва что-нибудь слышала?       Старуха, кряхтя, что-то сделала.       — Не слышала. Никто не слышал. Не спрашивай об этом.

***

      Двор у старухи был запущенный: корыто валялось набок, в треснувшем днище застыла мутная мерзлая вода, изгородь развалилась, между кольями пророс бурьян и застыл на зиму сухими стволами.       Мастер Ягиль стоял у крыльца. Его взгляд привлекла трехцветная кошка, которая грелась в пятне солнца. Она сидела, поджав лапы, лениво подергивала хвостом.       — На удачу, — кивнул мастер на кошку.       — Почему ты один здесь? — спросил подошедший Йали.       — Старуха сказала, у меня глаза больно грамотные, — хмыкнул мастер Ягиль.       Кошка вздрогнула от его смешка, встряхнула обоими ушами и, будто обидевшись, мягко спрыгнула с крыльца, хвост исчез за углом дома.       Йали кивнул, опустив взгляд, ощутил, как Мастер Ягиль всмотрелся в него внимательно.       — Ты сегодня тихий, — заметил он.       — А ты у нас, правда, грамотный, — отозвался Йали, проводя большим пальцем по шершавой рукояти ножа.       — Тебя кто-то задержал?       Йали на мгновение замялся, думал, сколько правды можно сказать, а сколько — будет молчанием.       — Маха, — ответил он, глядя мимо. — Опять со своими оскорблениями.       Мастер Ягиль тяжело выдохнул.       — Жаль, что наши дороги разошлись, — сказал он негромко.       «Или не жаль, — подумал Йали. — Если бы он сообщил не мне, а мастеру, да хоть самому княжичу, был б от него толк».       Дверь скрипнула. Оба одновременно обернулись.       Солнце на мгновение ослепило Анцельма. Он вышел на крыльцо и остановился, щурясь; поднял руку, заслоняясь от света.       Мастер Ягиль и Йали молча смотрели на него, ожидая.       — Она рассказала… — голос княжича был хриплым. — Про то, что было с прошлым должником. Селяне его убили.       Он провел ладонью по горлу, словно проверяя, на месте ли шея.       — Не хочу, чтобы так было со мной.       — На то была причина?       — Он стал вредить людям своей силой, — Анцельм чуть поморщился.       — Значит, по заслугам, — ровно сказал мастер.       «А княжича нашего, значит, без заслуг сожгут», — от этой мысли у Йали по спине побежали мелкие мурашки. Он непроизвольно сжал челюсти.       — Имя волхвы я не узнал, — выдохнул Анцельм. — Снова тупик.       Мастер Ягиль коротко похлопал его по плечу.       — Пойдемте домой, — сказал Анцельм. Плечи его чуть опали. — Я устал… и, может, Вихрем уже вернулся.       Он сделал шаг с крыльца, доска под ногой глухо скрипнула; кошка, выглянув из-за угла, проводила их желтым глазом и снова свернулась в свое пятно солнца.

***

      По дороге домой им все чаще попадались люди. Сначала двое мужиков, шедших навстречу, потом еще пара баб — все в одну сторону. Лица были взвинченные, шаги быстрые, никто не останавливался.       — К дому старосты! — бросила через плечо девка, едва не задев княжича плечом, и побежала дальше, брызги грязного снега полетели из-под ее сапог.       — А что случилось? — остановил мастер Ягиль другую.       — Семру туман загрыз, — выпалила она, держась за оберег на груди, и тут же рванула дальше.       Княжича обдало ледяной водой. Перед глазами вспыхнул сон — белая стена тумана, крик, тело, вываливающееся к околице, как тряпичная кукла.       «А ведь я мог сказать, что сегодня не надо идти в лес… — Мысль вспыхнула, как спичка, и тут же погасла. — Если б Вихрем уже вернулся… Голодным его опасно оставлять».       Он тяжело сглотнул.       Похороны были скорые — будто хотели побыстрее спрятать эту боль перед праздником. Могилу вырыли на кладбище, чуть в стороне от прочих.       Княжич стоял, смотрел, как голое, вымытое тело опускают в сырую тьму. Кожа на мертвеце была бледная, с синеватым оттенком. Головы не было, руки не было, ног не было. Несколько горстей земли глухо ударили по телу.       Сверху уложили камень — тяжелый валун с неровной поверхностью. На нем наспех процарапали кривые буквы имени.       Местами перешептывались, мол, туман близко подошел, в селище уже заглядывает. Волхв же их успокоил: «Праздник скоро, все починим».       Солнце грело неожиданно сильно. Пот медленно стекал со спины вниз, рубаха липла к коже. В висках пульс стучал в такт лопатам.       Анцельм смотрел на все это, не шевелясь, и твердил про себя, больше по привычке: ну, так вышло. Так и должно было выйти.