Слабость и сила

      Солнце светило так ярко, что снег на крышах и лужи под ногами звенели капелью. На изгороди, подсыхающей от зимней сырости, сидели воробьи; они встряхивали перья и перекликались.       По грязевой колее, чавкающей под копытами, в селище въехала арба, запряженная рыжей лошаденкой. Ее колеса спокойно проезжали по грязи. На телеге были навалены мешки, туеса, связки холщовых свертков. На главной площади перед домом старосты мужик спрыгнул на землю. Уже через пару мгновений его облепили бабы и дети.       — Девки, налетай! — загудел он. — Привез для вас тканей и бисера к празднику! Хоть кто-то у вас должен быть красивый!       Анцельм видел все это со своего двора. Крик торговца, смех девок, блеск ярких лоскутков над серой грязью.       — Хочешь посмотреть? — спросил мастер Ягиль, следя за его взглядом.       — Хочу поговорить, — ответил княжич.       Они пошли к торговцу. Грязь чавкала под ногами, брызги липли к штанам. Торговец заметил их еще издалека и сразу расправил грудь.       — О, княже! — он, уперев ладони в бока, поклонился почти до земли. — Мне уже рассказали, что ты здесь, — он кивнул в сторону княжьего дома, — живешь, в жизни теперича участвуешь. Не как многие, запершись в своих замках. Молодец!       — Замка больше нет, — скупо сказал княжич.       Торговец на миг смутился, но быстро сгладил улыбкой:       — Да, да, доложили об этой беде, — протянул он с преувеличенным сочувствием. — Я жеж каждый год к вам езжу, к празднику товары везу. Все собираюсь сам на ваш праздник поглядеть — да никак. То дорога зовет дальше, то дела по другим селам.       Он хмыкнул:       — Зато бабы ваши знают: как праздник — так я с тканями тут как тут.       Анцельм вслушивался. Вокруг арбы в бабских разговорах звучало много про цены, товары, праздник, но ни разу не проронили слово про туман или жертвы.       — Куда путь держишь? — спросил княжич.       — До самого Лукаревского! — торговец вскинул подбородок. — Закуплюсь и обратно. — Он заговорчески подмигнул. — Могу за скромную плату передать чего князю.       При упоминании князя мелкие мурашки прошли по спине Анцельма. Он почувствовал, как внутренняя тяжесть, от которой он отвлекся, снова всплывает к груди.       — Печати государственной у меня нет, — ровно ответил он, — чтобы отправить тебя с посланием. — Некоторое время помолчал. — Я лучше сам.       Княжич говорил спокойно, но пальцы, державшие за рукав, чуть сжались.       Торговец развел руками.       — Как знаешь, княже, — легко согласился он. — Мое дело — предложить. Но дорога до Лукаревского жеж все равно передо мной. Что везти туда — ткань или слова — мне не в тягость.       Он уже отворачивался к бабам, которые тянули руки к лоскутам, когда Анцельм подозвал его ближе, чтобы слышал только он и мастер Ягиль.       — Скажи лучше, как там дорога? Не было чего странного? Тумана, которого раньше не бывало?       Торговец перестал улыбаться так широко.       — Туман… — повторил он, понизив голос. — По низинам стоит гуще, чем в прошлом году. Говорят, по ночам в лесу светится. Но дорога пока держится, — он вскинул плечом. — Лошади идут, люди ходят. Но недолго осталось, когда топи вскроются. Тогда селище отрежет от мира до самого лета.       Он снова попытался улыбнуться, но в уголках глаз мелькнуло тревожное.       — А чего интересуешься, княже?       Анцельм на миг задержал на нем взгляд.       — Хочу знать, могут ли ходить еще по дороге сюда, — сказал он.       Торговец поежился, будто его окатило холодком, и торопливо сделал жест от сердца к губам.       — Ходят, — пробормотал он. — Куда жеж им деваться. Пока Кадейрн ведет.       — Вот и хорошо, — отрезал княжич.       Торговец хохотнул.       Анцельм больше не интересовался торговцем; он и мастер Ягиль отошли в сторону. Мастер нагнулся к его уху и спросил:       — Как ты поедешь? Ни коня своего, ни охраны?       — Как обычные люди ездят, так и я, — чуть с раздражением ответил Анцельм.       — Княже, я понимаю, что через третьи руки всякое донесут, но…       Мастер Ягиль увидел в его глазах полную решимость.       — Ладно. Но мы поедем все вместе.

***

      Торговец уехал в тот же день. Весть о том, что княжич собирается в дорогу, быстро разнеслась по селищу. К полудню люди уже приходили и уходили, оставляя после себя снег на пороге. Анцельм наказал Йали принимать дары и аккуратно складывать одно в доме, другое во дворе.       Первым заглянул сосед — плотный мужик с обветренным лицом.       — Княже, я, Шимка, снова к тебе. Слыхали… — начал он, переминаясь у ворот. — В дорогу собираешься?       — Надо, — ответил Анцельм. — Я должен сам рассказать отцу, что случилось с замком и людьми.       — Это дело верное, князь от живого слова твоего не отмахнется. Он махнул рукой кому-то за воротами.        — Ну, тащи!       Во двор внесли старое, но крепкое седло.       — Лишнее у меня, — пояснил мужик, ставя его ближе к крыльцу. — Не по чину, может, но всяко лучше пустоты.       Княжич с благодарностью кивнул.       За ним пришли другие. Женщина с девчонкой-подростком принесла сверток с сушеными лепешками и маленький мешочек соли.       — Это тебе, княже, в дорогу, да чтоб не на пустой желудок, — тихо проронила она.       Старуха притащила моток грубой шерсти. Другой мужик — старую попону. Кто-то протянул бурдюк под воду.       Село собирало его в путь так же дружно, как раньше тащило к нему хлеб и просьбы. К полудню, когда у крыльца уже лежала кучка свертков, во двор явился староста.       — Ну-ну, — сказал он, оглядев двор. — Гляжу, народ не дремлет. Княжича нашего в дорогу обласкивать взялся.       — Я только подумал, — устало усмехнулся Анцельм, — а у меня уже полселка во дворе.       — Так ты не один тут, — староста развел руками. — Мы теперь все заодно.       — Ты там, княже, — произнес лысый мужик, почесав затылок, — ежели до отца дойдешь, скажи, что мы тут держимся. Как умеем.       — И что ты у нас был, — добавила женщина. — Не хуже прежних.       Староста между тем уже командовал дальше:       — Михра! — крикнул он в сторону улицы. — Веди своего старого. Княжич пешком по снегу топать не будет.       Михра привел коня — не молодого, с застарелым шрамом на боку, но крепкого. Конь фыркнул и потерся мордой о плечо хозяина.       — Он дорогу к замку знает, — сказал Михра. Пойдет ровно.       — Хорошо устроился, — пробормотал кто-то из-за их спин, не глядя прямо на княжича. — Мы ему седло, лепешки, коня, а он — в теплое Лукаревское.       — Я вернусь, — устало сказал Анцельм. — Я еду не прятаться.       — Кто ж теперь разберет, — отозвался тот, уже отворачиваясь. — Люди умирают, а наш княже в дороге.       — Так может, и за нами приедет! — вставила баба.       Лютар подошел ближе к Анцельму:       — Ты там, у отца, — чуть понизил голос, — гляди, не задерживайся.       — Я вернусь, — повторил Анцельм.       Староста повел плечом.       — Это если вернут, — сказал он. — Бывает, что там, наверху, решают: лучше тебе не       возвращаться к простому люду. Чтоб больше беды не вышло.       — Я вернусь, — продолжал быть настойчивым Анцельм. — Если доберусь — вернусь.       — Доберешься, — староста хлопнул его по плечу. — Волхв сказал, собрать тебя как полагает. — Выдохнул, и как-то с толикой грусти сказал: — Если все же наш ты, княже, то вернешься.       Он повернулся к остальным:        — Ну все! Дали, что могли — и хорош. Княжичу еще в доме собраться надо.       Йали стоял рядом, глядел на все это, и на его губах дрогнула улыбка.

***

      В доме, собравшись под темными сводами, каждый обратился мыслями к владычице путей Кадейрн, чтобы дорога ждала их быстрая и легкая. Воодушевленные, в сумы сложили сухари и вяления, в бурдюки налили воды, снарядили коней и отправились в путь.       Мастер Ягиль ехал на коне, Йали и княжич — на другом. Сначала они медленно прошли по главной улице; люди оборачивались, кто-то кивал, кто-то отводил глаза. В нескольких взглядах Йали уловил легкое разочарование, будто их и правда надеялись не увидеть уезжающими. Кто-то выкрикнул из толпы, что если не вернется, то может и к лучшему. Йали для себя подметил, что не все здесь за то, как дела складываются.       Когда выехали за последние дворы и поравнялись с капищем, у дороги стоял волхв.       — Уезжаешь, княже? — сухо спросил старик.       — Я вернусь, — устало и с раздражением ответил Анцельм.       — Вернешься, как не вернуться, — волхв взмахнул посохом, что-то шепнул. — Коли земля захочет.       Йали неодобрительно хмыкнул и погнал лошадь дальше.       Выбрались на большую дорогу, село осталось за спиной серым пятном. Впереди тянулась колея, разбитая, наполненная серо-бурой жижей. Кони шли по грязи тяжело, фыркая, иногда оступаясь. По расчету, дорога должна была занять четыре дня.       Йали почувствовал, как княжич за его спиной чуть сильнее вцепился пальцами в его тулуп.       — Мы доберемся, — ободряюще сказал он, не оборачиваясь.       — Я больше о Вихреме сейчас переживаю, — отозвался Анцельм. — Он вернется, а нас след простыл.       — Проживет как-нибудь, — пожал плечами Йали.       — Главное, не в селище, — выдохнул княжич.       Йали лишь мотнул головой.       Они прошли всего несколько часов, когда впереди, над низиной, показалась белесая полоса. Сперва казалась безобидным дымом, но быстро наливалась плотностью.       — Вроде… обычный, — прищурившись, сказал мастер Ягиль.       — Он всегда поначалу обычный, — настороженно отозвался Йали.       — Вихрем бы сейчас со своей бусиной пригодился, — всматриваясь в наползающий мрак, вставил княжич.       Кони, почуяв туман, сбавили шаг, вытянули шеи, тревожно фыркнули. Еще несколько саженей — и оба разом уперлись, мотая головами.       — Ну-ну, — мастер Ягиль тяжело спрыгнул в грязь, увязая по щиколотку, схватил кобылу под уздцы и с силой потянул за собой. — Пошел, старый.       Коня трясло мелкой дрожью, уши были прижаты. Он сделал пару неуверенных шагов, потом резко дернул головой, пятясь, чуть не вырвав повод. Тот, что был под Йали, тоже встал как вкопанный. Они с княжичем соскочили на землю, Йали намотал повод на кулак, но скакун заломил шею, глядя на туман, и, всхрапнув, резко дернул.       — Тише, тише!       Он все-таки рванулся сильнее, вывернул повод из пальцев Йали и, лягнув воздух, сорвался обратно по дороге в сторону селища.       Йали увидел, что княжич смотрит, как лошадь убегает с бешеным ржанием, и заметил — тот побледнел, потер запястья, словно там что-то отозвалось тупой болью.       Мастер Ягиль оглянулся на туман. Впереди белесая полоса больше не притворялась безобидной дымкой. Белая стена налилась, стала плотнее, но солнце еще просвечивало сквозь нее тусклым пятном.       — Разворачиваемся, — сказал Ягиль, не сводя глаз с белой стены.       — Похоже, астыз с поводка не спускает, — бросил печально Йали, глядя на княжича.       Йали отметил, как княжич вздрогнул, грудью отозвавшись хрипом на тяжелый вздох. Ему показалось, что Анцельм вдруг ясно понял то, что говорил староста: даже если бы путь вперед открылся, назад его могли уже не вернуть. Словно его придавило к земле пониманием, что держит в железных тисках не просто стихия, а чья-то воля. На миг казалось, что туман и правда держит княжича за горло — и не только с той стороны дороги.       Они поплелись назад, раздавленные липким чувством позорного поражения. А сырой, пахнущий тленом туман бесшумно, точно голодный хищник, стелился за ними по пятам до самого капища.

***

      Когда они вернулись, был уже поздний вечер. Небо на западе еще тлело, но в селе уже зажглись первые огоньки. На звук копыт люди начали вылезать из хат — кто в тулупе, накинутом наспех, кто в одной рубахе, торопливо застегивая пояс.       — Так скоро, княже! — окликнула баба.       — Мы надеялись, что вернешься — крикнули из-за забора.       — Куда ж мы без тебя, княже наш! — добавил кто-то сзади.       Анцельм соскочил с лошади, почувствовав, как под ногами чавкнула остывшая весенняя грязь. Он провел ладонью по морде животного, и только потом поднял голову.       — Туман не пустил, — бросил он. Уголки его губ дернулись, изломившись в жалкой, вымученной улыбке, но глаза оставались усталыми.       — Значит, не все еще здесь тобой сделано! — Отозвался кто-то из толпы. Йали горько сплюнул на землю. Княжич коротко кивнул.

***

      В печи тихо догорали угли. Анцельм лежал на лавке в одежде — сил на это не находилось. Голова раскалывалась от дневных слов.       Отец узнает сам, без него, и от этой мысли сердце исходило стыдом и виной. Туман не пускает, земля Боложеня держит его крепко – неужели отныне он связан с ней навсегда? Свой люд не бросает, приходит на выручку, но хватит ли у него сил помочь в ответ?       Он почти провалился в спасительное забытье, когда знакомый холод медленно прошелся по позвоночнику — ледяной рукой, от затылка к пояснице.       «Иди», — прозвучал голос в голове.       Княжич какое-то время сидел, глядя в пол. Было очень тихо, так тихо, что слышно, как потрескивает остывающая печь. Потом встал.       Дверь скрипнула, теплый воздух хаты уступил место сырому, прохладному дыханию позднего вечера.       «Прямо».       Ноги сами нашли дорогу. Туман был неровным — местами плотный, как тесто, местами редел, пропуская силуэты деревьев. Под ногами прошлогодняя трава чавкала в грязи. Анцельм не брал ни фонаря, ни факела — огонь здесь все равно ронял свет только на ладонь вокруг, а дальше делал тьму еще гуще.       Село осталось за спиной, туман стал другим — более холодным и тихим. На перекрестке, где обычно сворачивали к капищу, голос астыза снова дернул нерв внутри:       «Не туда. В сторону. Левее».       Тропа, по которой он свернул, была протоптана людьми на недавних похоронах. Туман поднимался до колен.       Наконец, деревья чуть разошлись. Впереди, на гладкой, чуть выпуклой полосе земли не было ни крестов, ни камней. Просто пустой, невыразительный участок. Нормальное, обитаемое кладбище осталось где-то позади, его намертво отрезало туманом — ищи не ищи, не найдешь.       Анцельм остановился. Сердце часто билось.       — Что тебе нужно? — выдохнул Анцельм в пустоту.       Ответ пришел сразу:       «Копай».       — Чем? — голос сорвался.       «Руками».       Пальцы сами сжались. Он рухнул на колени, ладонями уперся в дернину. Вцепился, рванул. Сухая трава вместе со снегом и корнями вывернулась, обнажив темную, тяжелую землю.       Он принялся скрести. Пальцы быстро покрылись грязью, под ногти набилось холодное черное месиво. Кожа на руках почти сразу онемела от ледяной земли, через минуту ладони саднило, через две под пальцами появились первые занозы от корешков и камушков.       Серая хмарь тумана тяжелела, давила на загривок. Воздух стал плотным, тухлым — дышать приходилось так, словно легкие проталкивали через мокрую мешковину.       Пальцы наткнулись на корягу, затем на склизкий булыжник. А следом из грязи вылезло нечто гладкое, подозрительно легкое. Анцельм ощупал округлый сустав, провел по трубчатому телу обломка, сжал и выдернул. Кость. Мелкая, совсем тонкая детская косточка. Рука дрогнула, находка с глухим стуком шлепнулась обратно на дно. Княжича пробрала злая дрожь.       «Складывай, — подал голос астыз. — Большие кучи к большим, мелкую дрянь — к мелкой».       Первая кость легла на землю. Останки лезли изо всех щелей. Обломки бедер, дуги ребер. Кое-что успело прогореть — Анцельм мазнул пальцем по шероховатой кости, и подушечки испачкались жирной черной сажей. Желудок скрутило спазмом, во рту стало кисло, но останавливаться было нельзя. Сначала он швырял все подряд, а потом принялся сортировать. Слева — хрупкие, тонкие суставы, справа — тяжелые взрослые. Две аккуратные кучки: детские и те, кто постарше. Ладони то и дело скользили по черепам.       Вдруг в руке тупо заныло. Сквозь могильную грязь проступило темное пятно. От холода пальцы онемели, поэтому боль пришла не сразу. Нащупал на дне острый обломок, тот распорол кожу на большом пальце. Теперь он размазывал кости собственной кровью вперемешку с землей.       Тухлая известь тумана окончательно прижала их к земле.       «Глубже».       Анцельм копал до тех пор, пока пальцы не превратились в онемевшие деревяшки, а плечи не зашлись мелкой дрожью. Яма стала достаточно широкой, в ней открылась целая свалка костей, перемешанных, как каша для собак. Его ладони, грязные и окровавленные, вынимали их по одной и укладывали рядом.       Когда кости закончились, астыз коротко бросил:       «Ляг».       — Куда? — устало и хрипло спросил Анцельм. Сил спорить не осталось.       «К ним. Рядом. Между большими и мелкими».       Княжич лег на землю, аккурат между двумя сортированными кучами. Лопатки мгновенно пробило холодом, сырость полезла под рубаху, кусая кожу. Останки лежали вплотную. Протяни руку — и пальцы упрутся в чье-то мертвое ребро или провалятся в пустую глазницу.       «Слушай».       Туман над головой придавило к земле, превратившись в низкий белый навес. Сначала в ушах стучало только собственное загнанное дыхание. Затем пробился новый сухой звук, будто где-то далеко щелкали искры.       Воздух изменился. Вместо болотной прелости потянуло гарью, паленым волосом и жареным мясом. Вокруг по-прежнему стоял холод, но лицо обдало плотной душной волной, словно Анцельм уже лежал в самом центре этого костра.       И Анцельм услышал.       Сначала раздался обычный хруст — так ломается сухая ветка или чье-то тонкое ребро. Затем накатил заунывный крик, как вой побитого животного. Дальше все смешалось: людской ор, свист пламени, чей-то дурацкий хохот и сопливый плач. Песни.       «Заткнуть бы уши. Пожалуйста».       Руки лежали в грязи, тяжелые, как камни. Ему казалось, что жар поднимается от самих костей. Что они снова разгораются под ним, обугливаются.       Далекий детский плач прорезал гул. Совсем короткий, сразу перешедший в кашель. И опять — треск, треск, треск.       «Великолепно. Сейчас меня вывернет прямо сюда».       Живот скрутило судорогой, к горлу снова подступила тошнота. Анцельм дернул шеей, уходя от тошноты, едва не вписался лбом в кучу мелких костей. Пустые глазницы смотрели прямо на него.       «Слушай», — повторил астыз с холодным удовлетворением.       Где‑то далеко, в другой части кладбища, что‑то хрустнуло.

***

      Мастер Ягиль и Йали вздрогнули почти одновременно. Сон оборвался, будто перерезали за нитку. В первую секунду оба не поняли, что их разбудило, только ощутили, как по комнате прокатывается холодок, не от щели в окне, а от чужого присутствия.       Дверь из их комнаты тихо скрипнула, сама по себе, и в щель просочился желтый язычок света от светника в основной хате. Тень качнулась по стене.       — Княже? — позвал мастер Ягиль, уже поднимаясь.       Ответа не было.       В доме они его не нашли. Постель пустая. У Йали под ложечкой холодно сжалось, две мысли столкнулись сразу: ушел и поздно.       Йали выбежал первым, босые пятки хлопнули по полу, потом — по холодному крыльцу. Мастер Ягиль, натягивая на ходу верхнюю одежду, чуть отстал.       На улице ночь уже почти схлопнулась, только по краям неба оставалась тусклая серость. Йали бросил взгляд вокруг, ища дым от костров, но не нашел. Мастер Ягиль заставил его вернуться и одеться.       Туман стелился у леса слабым дымком, цеплялся за нижние ветви, а ближе к кладбищу уплотнялся в белый вал, как сваленная в кучу овечья шерсть.       Они побежали к лесу. Холодный воздух резал горло. На Йали болталась распахнутая одежда, полы хлопали по ногам. Земля была вязкой, скользкой; пару раз он чуть не поехал, запахнулся, продолжил, не сбавляя хода.       Мастер Ягиль дышал тяжело, с хрипотцой, но не отставал сильно — только ступни у него ставились осторожнее.       У кромки тумана стало совсем тихо. Приглушенные звуки селища остались позади. Белая стена стояла почти вплотную к кладбищу; редкие ветви торчали из нее черными пальцами.       Они одновременно шагнули в туман. Сразу стало влажно и холодно, как в подземелье. Серый влажный воздух облепил лицо, залез под ворот, в рукава, ткань мгновенно отсырела и прилипла к спине. Видимость сузилась до нескольких шагов, все остальное растворилось в белесой гуще.       Сердце у Йали колотилось так, что казалось — его слышит не только он. Он сам уже не понимал, чего хочет сильнее: чтобы княжич нашелся, живой, здесь, в этом холоде, или чтобы туман, наконец, взял себе жертву и отпустил его самого — сделал шатуном, чтобы не надо было больше выбирать.       Он шагнул глубже, раздвигая руками липкий, ледяной воздух, и позвал:       — Княже!

***

      Вихрема вытолкнуло из Вуклища резко, как студеный ветер выталкивает людей с улицы в дом — жестким толчком. Он очнулся на коленях в реке, стояла ночь. Лед вокруг был разбит пятнами, ледяная вода хватала ноги холодом. Ошейник на шее рывком сжался и впился железом под кадык.       Он помнил, как бросился на окровавленную тушу и пил ее, не чувствуя меры; как кровь стекала по подбородку, а голод не уходил. Помнил, как провалился в сон рядом с остывающим зверем, уткнувшись в жесткую шерсть. Как потом двое волокли его по земле — плечи били о кочки, в рот попадала грязь. Сквозь этот полусон он даже успел спросить, где Михреш, но Шатун и вакшур лишь молча тащили дальше.       И вот он здесь, у руин замка. Черные обломки стен торчали сломанными костями. Бусина в кармане слабо теплилась.       Вихрем поднялся на ноги. Одежда, руки, лицо были заляпаны уже подсохшей, потемневшей кровью; она зудела на коже. Он нагнулся над ручьем, зачерпнул горсть ледяной воды и плеснул в лицо. Кровь пошла грязными разводами, пальцы свело судорогой, но в голове немного прояснилось.       Он пошел по дороге к селищу, но бусина упорно тянула в сторону, через лес, его будто тянуло крюком. Каждый шаг в не в нужную сторону отзывался неприятной колючкой. В конце концов он позволил ей вести.       Туман закрывал небосвод, мир сузился до нескольких шагов. В какой-то момент под сапогами стало мягче. Сыро и рыхло. Кладбище.       Он остановился, прислушался.       Кто-то ворочался.       Камни в ошейнике то гасли, то вспыхивали снова. С каждым новым всполохом Вихрем чувствовал, как голод, который он недавно пытался заглушить, снова скручивает потроха в тугой узел.       Вихрем старался не думать про кровь. Только не сейчас.       Рот мгновенно налился вязкой слюной. Он так сильно стиснул зубы, что заныли челюстные суставы. Вихрем пробирался между могильными валунами, пока не наткнулся на странную плешь: ровный, пустой пустырь без единого знака. И прямо оттуда, пробивая туманную вонь, в ноздри ударил густой, знакомый запах. Княжичья кровь и паршивая сырая земля.       Вихрем ускорил шаг.       Туман перед ним разошелся, и он увидел яму. Неглубокую, чуть шире плеч.       У ямы — кучами кости: мелкие, как от детей, и крупные, утолщенные. Белые, серые, кое-где почерневшие. И среди этой грязи и костей — княжич. Лежал на спине, лицо в земле, волосы растрепаны и слиплись, руки в крови по локоть. Глаза открыты и смотрят вверх, в белый плотный потолок тумана.       — Да ты свихнулся! — рявкнул Вихрем, сорвавшись на крик.       Густой запах крови дурманил голову, вышибая остатки разума. Камни ошейника будто взбесились — железо впилось в шею, обжигая горло сухим огнем, и тут же отпустило. Вихрем сделал шаг, под сапогом хрустнуло что-то хрупкое. Детское ребро или щепка.       — Живо вставай! — он мертвой хваткой вцепился в плечо княжича и рванул кверху.       Анцельм легко поддался. Он с хрипом втянул воздух. Безумный взгляд наконец сфокусировался.       — Они… — сипло выдавил княжич, глотая слова. — Я же слышал их…       — Потом, — оборвал Вихрем, едва сдерживая рык. — На ноги, живо.       Рот вакшура окончательно залило слюной, ладони чесались от желания впиться в чужую плоть, в голове мутило. Ошейник снова ударил болью в затылок — так, что зубы клацнули.       — Пошел, — Вихрем почти зашипел сквозь зубы. — Быстрее двигай.       — Они орали, — Анцельм не двигался, его голос заметно дрожал. — Их жгли. Всех до единого. Я слышал, как трещали…       Он вдруг осекся, уставившись на собственные руки, покрытые сплошной коркой из грязи и темной крови.       — Сейчас я тебя сожру, — хрипло пообещал Вихрем. — Убирайся отсюда.       Он повернул голову к княжичу. Глаза его были сейчас почти белые, с узкими зрачками, слишком хищные. На человеческое лицо это уже не походило.       — Если мы тут останемся, — он выговаривал слова с трудом, сквозь зубы, — я за себя не ручаюсь.       Врал. Вихрем слишком отчетливо слышал, как совсем рядом стучит чужое сердце — горячее, живое, как чужая кровь под давлением несется по венам, шумя у самого его уха. Один короткий шаг, минимальное усилие — и этот проклятый голод можно было залить до краев.       Он первым шагнул в белесую густоту. Земля под ногой опять хрустнула — он намеренно не посмотрел вниз, не стал разбирать, что именно сломал: ветку, ребро или череп.       Кровь кипела в жилах, ошейник жег.       Анцельм обернулся в последний раз. В тумане яма быстро затянулась молочным полотном.

***

      От серой хмари сводило кожу.       — Княже! — крикнул Йали, но звук обломался.       Где-то справа пробирался мастер Ягиль — Йали отчетливо слышал его натужное, сиплое дыхание и шорох тяжелой одежды. Разглядеть что-то в этой каше было невозможно: белесая густота съедала деревья, землю, даже собственные руки — стоило их отодвинуть чуть дальше от лица.       Сбоку что-то шевельнулось, тень резанула по краю зрения. Йали инстинктивно шарахнулся, но туман тут же затянул место движения. Что-то зашуршало, отскочило, остановилось. Появилось знакомое чувство — как раньше в Вуоклище: на него смотрят невидимые глаза, к нему принюхиваются.       «В Вуоклище не нападали. Здесь тоже не должны», — мелькнуло. Он бросил быстрый взгляд на темный силуэт мастера, шагающего чуть позади, и упрямо пошел дальше в туман. Он сделал еще несколько шагов, слыша за спиной то же шуршание, противный лязг, влажные шлепки.       А в следующий миг в левую кисть что-то мертвой хваткой вцепилось. Руку прошило дикой, тупой болью, словно пальцы сунули в кипящее масло. В чужой пасти с мерзким треском лопнула кость.       Йали заорал дурным голосом.       Ноги подломились, он опустился на одно колено. Левую руку рывком тянуло в сторону — туда, где в тумане маячила черная, блестящая от слюны морда. На миг он увидел эти глаза — темные, бездонные, как смола, — и закричал еще раз.       Существо дернуло головой, и потянуло его дальше, в глубь тумана. Ладонь проехалась по мокрой земле, локоть ударился о корень, пальцы не слушались. Там, где раньше были пальцы, теперь пульсировал живой, открытый огонь боли. Изуродованный обрубок превратился в месиво из кожи и осколков костей, шевелящихся в такт сердцебиению.       «На мне княжичий запах…» — беспомощно метнулось в голове.       Раньше они от этого запаха отходили. Сейчас — тянули, как добычу.       — Отойди! — над ним прорезал туман крик мастера Ягиля. — От него!       Второе существо метнулось к мастеру, щелкнуло зубами у самого лица. Тот резко отпрянул, подставив под удар плотный рукав. Острые, как швейные иглы, зубы впились в ткань, плотный холст с треском лопнул, но челюсти заклинило: тварь судорожно дернулась, словно словила невидимый удар в челюсть. Мастер вскинул свободную руку, скрючив пальцы, его губы зашевелились. Заклятие он договорить не успел, но воздух вокруг уже ощутимо потяжелел и зазвенел от напряжения.       И в этот миг хмарь пошла ходуном. Всего в паре шагов белое месиво начало рваться. Твари оцепенели. То существо, что терзало Йали, неохотно разжало клыки. Ее окровавленная пасть повернулась на звук новых шагов. Монстр задрал башку, шумно втягивая ноздрями воздух. Почуял запах.       Из серого киселя вывалились двое. Сначала проступил один силуэт — высокий, сухой. Следом за ним показался второй — пониже, чуть сгорбленный. Туман неохотно расступался перед этой парой, обтекая их фигуры, будто встречный жирный поток огибал речные валуны. Вихрем. И Анцельм.       Твари шарахнулись вбок. Но бежать не стали — припали брюхом к грязи, точь-в-точь как виноватые псы перед злым хозяином. Пасти приоткрылись, из глоток выдавилось утробное, злое рычание. Однако ни одна тварь не посмела сделать к княжичу и шага. Существо, державшее Йали, брезгливо швырнуло его изуродованную часть кисть в жижу, словно бросило тухлый кусок мяса, и, пятясь задом, растворилось в пелене. Вторая беззвучно скользнула следом.       Йали так и остался валяться на промерзшей земле. Кровь из рваного обрубка руки хлестала толчками, сразу пропитывая рукав.       — Терпи, мальчишка, — мастер Ягиль уже опустился рядом в грязь. Он рванул кусок рубахи и со всей силы затянул жгут выше рваного месива.       От этого нового давления в руку словно вогнали раскаленный лом — Йали на миг ослеп, мир перед глазами почернело.       Анцельм замер в паре шагов, молча разглядывая раненого.       Йали до боли сжал веки. Тошнотворный, пульсирующий жар от разорванного обрубка уже поднимался к локтю, выворачивая суставы.       «Тогда… я уплатил свое…»       Вихрем со всех ног бросился в сторону селища.