Слабость и сила

      Анцельм оцепенел над умывальником, вода капала с подбородка.       — Как нет? — сиплый голос застрял в горле. — А где он?       Мастер Ягиль опустился на скамью; сердце бухало под горлом.       Вихрем вскинул голову и принюхался.       — В хате за последнее время столько запахов, — низко сказал он, — что я не скажу, заходил ли сюда кто, пока нас не было.       — Надо его найти, — княжич порывисто вытер руки о полотенце. — Нам теперь всем держаться вместе.       — Я боюсь, как бы он не ушел с Шатуном, — выдохнул мастер Ягиль.       — С чего вдруг?       — Он не чувствовал себя здесь своим, — вполголоса ответил мастер. — А там, с Шатуном… ему показалось, что там его место.       — Понять можно, — княжич скривился. — Но он бы не бросил нас вот так, не сказав ни слова.       Короткими вдохами Вихрем втягивал воздух. В сенях, куда не доставал свет, он остановился и тронул пальцем потек.       — Кровь, — сказал он. — Йали.       Не задерживаясь и мгновения, княжич и мастер прибежали к нему.       — Ему отгрызло полкисти, — хмуро произнес Анцельм.       — Я хорошо прижег, — подтвердил мастер Ягиль. — Хорошо перевязал.       — Вихрем, мы можем пойти по следу?       — Я не пес. Но, если еще есть капли, я учую их.       Камни в его ошейнике тускло вспыхнули. Вихрем на несколько мгновений зажмурился, вцепившись пальцами в косяк.       — Ты точно в порядке? — озабоченно спросил Анцельм. — Ты сутки не ел.       — Бывало и дольше, — отрезал тот. — Пойдем.       Княжич бросил короткий взгляд на сундук с вещами, там лежала его парча. В дорогих одеждах он весил бы в возможных разговорах куда больше, но время не ждало. Дверь жалобно скрипнула, выпуская их во двор. На селище уже оседал сумрак.       Капли крови вели их по дороге к площади. Вихрем шел, низко опустив голову, внюхивался и всматривался, камни на ошейнике подрагивали холодным алым светом. Мастер Ягиль и Анцельм шли ему в ногу, мастер держал светник. Кровь вела их от дома к хате у селянской площади. В сумраке украшения на лобовых частях домов зловеще вздрагивали.       Анцельм видел, как мастер Ягиль выпустил воздух: облегчение было написано на его лице — Йали не ушел в лес, в туман вместе с Шатуном. Значит, он где-то здесь, в селище. Осталось, найти. Может, разминулись, он где-то с Махой говорит…       След обрывался у калитки одного из домов. Перед самой калиткой было натоптано так, будто кого-то волочили.       — Мы же не можем просто зайти и спросить. По-тихому войдем, осмотри двор… — рассуждал мастер Ягиль, но княжич его не дослушал.       Анцельм сорвался во двор, не разбирая дороги. Псы рванули цепи и подняли истошный лай. Сарай. Хлев. Баня.       Он дернул на себя дверь сарая. Темнота, теснота, запах сена. Кругом — все заставлено клетками с зайцами. Не то. Бросился к хлеву. Здесь места больше, он нырнул в его темноту и сразу же, справа, нашел. Йали сидел на грязной соломе, втиснутый спиной в угол, был повязан по рукам и ногам так туго, что побелели пальцы. Синяки под глазами, у носа до подбородка — бурая корка запекшейся крови.       Княжич на миг встал столбом. Мастер Ягиль его догнал быстро, дернул за плечо, а когда увидел связанного мальчишку, осекся на полуслове, не в силах вздохнуть. Вихрем подошел последним, оборачиваясь назад. Были слышны чужие шаги и приглушенный чужой разговор. Княжич и мастер Ягиль только успели коснуться узлов на руках Йали, как в хлев ворвался едкий свет чужой лучины. Вихрем тут же подобрался, заслоняя их спиной и низко опустив голову.       На свет вышел высокий и краснолицый мужик, с наспех накинутым тулупом. Пелта. Позади него из сумрака вынырнуло еще несколько мужчин, лица которых княжич не помнил. Последним на свет подтянулся, увязая в земле клюкой, староста.       Перед Лютаром расступились. Княжич поднялся, шагнул к Вихрему и встал перед ним так резко, что тот невольно выпрямился и отступил на пол шага. Анцельм впился взглядом в лицо старосты.       — Что происходит? Объяснись.       Лютар пожевал губами, скользнул взглядом по стенам, по лицам, будто искал, за что уцепиться, и только потом посмотрел княжичу прямо в глаза.       — Это была наша гарантия, что вы все, и ты в особенности, княже, завтра посетите наш праздник.       Анцельм едва не задохнулся от гнева.       — Где вы нас сожжете? Размечтался! Я отменяю ваш обряд!       Лютар снисходительно хохотнул, как будто княжич сказал что-то по-детски смешное.       — Праздник будет, княже. С вами. Вы у нас главные гости.       — Ты даже не отпираешься, что это правда! — голос Анцельма сорвался.       — А зачем уж таить? — спокойно ответил староста. — Праздник скоро. Вы все равно никуда не денетесь.       Княжич сжал кулаки так, что ногти врезались в плоть. Боль отрезвляла. Он оглядел мужиков за спиной Лютара, их спокойные лица, неподвижные плечи. В горле встал сухой ком.       — За что? Я лечил вас. Не шел против вас!       — За это тебе великая благодарность, — Лютар даже поклонился, но в этом поклоне не было ни капли почтения.       — Йали уже уплатил свое туману. Как и я. Как и Вихрем. Мастер вообще ни при чем!       — Не в плате дело, княже.       — Тогда почему?       — Ну, княже, не своих же…       Анцельм насупился, дернул рукой в сторону.       — Вы получите войско от отца, если от меня не будет вестей.       — Так мы и скажем, что ты ушел, — в том же ровном тоне продолжал Лютар. — Мы тебя честно собирали. А что с тобой случилось в дороге, мы не знаем. Может, пропал на болотах.       — Княже, мы тебе хлеб носили, коня, седло, дорогу дали, — вставил Пелта, переступив с ноги на ногу. — Мы свое сделали. Теперь твоя очередь за нас стоять.       Анцельм на миг прикрыл глаза. В груди все стянулось холодным узлом.       — Возьмите тогда одного. Я княжич. Во мне цены больше. Отпустите остальных.       — Чтобы свидетели остались? — Лютар качнул головой. — Княже, будь умнее.       Княжич шумно выдохнул, лихорадочно собирая мысли.       — Дайте мне возможность усмирить туман.       — Один уже пытался, да поддался ему, — отрезал староста. — Другого такого мы не допустим.       — Если ты против обряда, то ты против того, чтобы мы жили спокойно! — вклинился один мужик.       — Мы не хотим снова жечь своих, — буркнул другой из мужиков. — Пусть платят те, кому и так уже не жить по-человечески.       — Слово сказано, — подытожил Лютар. — Теперь не ты торгуешься, а мы исполняем.       — Вы бесчеловечны! — с надрывом выдохнул мастер Ягиль. — Вы потеряли себя, дурни, связавшись с туманом таким договором!       Лютар отступил в сторону, пропуская мужиков.       Вихрем сорвался с места так быстро, что никто не уследил за его движениями. Хищные глаза блеснули в свете лучины. Его рука вцепилась в мужика, рванула за ворот, с силой отрывая от княжича и отбрасывая в сторону. Но ошейник тут же обжег шею, стянул горло, ударил болью в затылок. Вихрем на миг сбился с движения, и этого хватило.       Кочерга ударила его по голове глухо, как по сырому дереву. Он опустился на колени, потом завалился всем телом в грязь и не шевельнулся.       Анцельм рванулся вперед, но чьи‑то руки вцепились ему в плечи, дернули назад. Он вывернулся, едва не упав, и тут же получил удар в бок — воздух выбило.       — Вихрем! — выдохнул он, пытаясь дотянуться до вакшура, но его снова толкнули в грязь.       Мастер Ягиль шагнул вперед, однако Лютар даже не посмотрел на него.       Один из мужиков нагнулся к Вихрему, проверил, жив ли, и выпрямился с пустым лицом.       — Жив.       — Тогда вяжите. Всех.       И Анцельма, и мастера Ягиля намертво стянули веревками — по рукам и ногам, как и Йали. Их бросили там же, в хлеву, среди скотины и навоза, под низким потолком, давящим на голову. Без светника мрак лежал так густо, что даже собственных колен не было видно.       Анцельм все больше чувствовал себя не княжичем, а простым мальчишкой. Того, кто был с толпой, толпа что-то натворила, а обвиняют его, как прищучили воришку. Злость на всех селян горела в груди. Он ведь старался, помогал, как мог! Было много стыда, особенно перед отцом. Возможно, и хорошо, что тот не узнает, как погиб его сын. Страх сидел рядом, как еще один пленник. Воспоминания о кострах из снов и видений всплывали один за другим, и в носу уже ощущался запах гари.       Йали прервал эти мысли легким пинком в ногу.       — Я рад, что вы пошли меня искать, — выдавил он улыбку, говорил в нос. — Но и не рад.       Анцельм уткнулся лбом в плечо мастера Ягиля.       — Княже, — продолжил Йали, — ты чего такой грязный?       — Маха приходил. Сообщить важные вести.       Йали протяжно промычал.       — Твое молчание я не забуду, — тихо добавил Анцельм.       Анцельм заметил, как Йали вздрогнул. Он заерзал, потер лодыжкой о лодыжку.       — Нам сейчас нельзя пререкаться, — перебил их мастер Ягиль. — Нам надо думать, как выбраться.       — Никак нам не выбраться, — отозвался княжич. — Мы связаны, туман не пустит. Куда нам идти? В Вуоклище?       Силуэт мастера Ягиля покачал головой; веревки на его руках сухо шаркнули по рукавам.       — И там, и там — смерть.       — Может… — Йали сглотнул. — Может, ты можешь попросить у тумана помочь нам? — осторожно спросил он.       В темноте глаза мастера расширились, но голос остался ровным:       — Княже не должен использовать эту силу.       — Я и не могу, — почти прошептал Анцельм. — Ты думаешь, я тут просто сижу? Я уже пытался с ним заговорить. Без толку.       — Как они довели все до такого? — мастер Ягиль поморщился. Он скорее перевел тему. Разговор о силе астыза ему явно не нравился.       — Сами виноваты, — резко отрезал княжич. — И я тоже. Что раньше не заметил, что все эти улыбки — фальшивые.       — Не такие уж и фальшивые, — в голосе Йали дрогнул короткий смешок. — Они тебе правда рады. По-своему.       На некоторое время все снова замолчали. В темноте тяжело шевельнулся скот, кто-то из коров шумно втянул воздух.       — Надеюсь, Вихрем жив, — совсем шепотом сказал Анцельм.       Всю ночь было тихо. Когда же на утреннюю дойку пришли две девки, из-за стен стали пробиваться звуки. Девки старались не смотреть на пленников, но Анцельм все равно чувствовал скользящие взгляды.       Шум рос. Снаружи стучали, шуршали, тащили и звякали. Анцельм прислушивался и узнавал: так бьют кол, так вгоняют лопату в мерзлую землю, так волокут хворост, так тащат по двору ведра, полные чего-то тяжелого. Наверняка, размечали место под два костра.       Там, за стеной то и дело хлопали двери, звенело железо, падало на землю что-то тяжелое. Время от времени доносился сухой треск — ломали ветви, подтачивали хворост, укладывали его плотнее, чтобы пламя схватилось быстрее и выше. Подготовка шла без спешки.       Анцельм сидел, чувствуя, как веревки врезаются в запястья и икры при каждом неловком движении. В горле давно пересохло, мышцы затекли.       Короткую тишину прорезал удар. Столбы. Кто-то вбивает столбы.       Снова звук шуршания по земле. Снова ветки тянут, снова что-то несут. Потом вновь зашуршало. Снова потащили. Снова донесся звон ведра, плеск чего-то густого. Смола. Анцельм зажмурился так, что заболели веки, и втянул голову в плечи. Темнота в глазах тут же вспыхнула погребальным костром: ревущее пламя, предсмертные вопли и тошнотворный запах паленой плоти. Это должен быть сон. Просто очередной кошмар.       Тишину хлева разорвал топот чужих ног, и их подняли. Грубо, за локоть и плечо, вывели наружу и повели всех друг за другом, связанных одной веревкой. Оглушая, свежесть весеннего утра хлынула в грудь, яркое солнце ударило по отвыкшим от света глазам.       Анцельм увидел костры. Один — в центре площади, поменьше, уже собранный и выровненный, с привязанным чучелом. Другой — большой, на краю, еще доделывали. По телу пробежали мурашки.       Усадили за стол на одну лавку, лицом к центральному костру, как главных гостей. Дерево лавки было жестким и холодным, врезалось в бедра. Девки уже разносили еду, и им поставили под нос на порцию больше, чем надо. Желудки скрутило. Есть никто не собирался, да и не смог бы — тошнило, руки связаны за спиной.       Княжич отчаянно шарил глазами по толпе, пытаясь отыскать Вихрема, но того нигде не было. Только спустя время его привели — грубо притащили за цепь и пинком сбили на землю рядом со столом.       — Жив? — тихо спросил княжич, поворачиваясь к вакшуру.       Вихрем поймал его взгляд. Лицо было заплывшим, видимо, его били не один раз.       — Жив, — хрипло отозвался он.       — Остальные тоже живы, — вставил Йали, — но ненадолго.       Толпа собралась не сразу. Люди, разодетые по-праздничному, выходили по одному, по двое, затем целыми семьями. Слышался шорох шагов по грязи, приглушенный кашель, скрип дверей, редкий стук палки о землю.       Анцельм видел, как появляются первые лица: хмурые, веселые, настороженные. Садились за столы, держали детей на коленях, любопытно поглядывали в сторону жертв. Он вылавливал среди них знакомые — вот идет Сулхо и не смотрит в их сторону; за столом уже сидит Михра с женой и парой ребятишек; Лихва тащил небольшой мешок.       Люди говорили не громко, и гул шепота нависал над площадью. Кто-то кивал на костры, кто-то отворачивался, кто-то не отпускал оберег из рук. Несли старые, сломанные вещи к центральному костру, бережно укладывали — в основном, веники, а что еще, княжич рассматривать не стал.       Постепенно площадь наполнилась до краев.       Анцельм поймал на себе прямой взгляд старухи, к которой он ходил. Она смотрела устало, без жалости, и по ее взгляду стало ясно, что им уже не помочь. Потом отвернулась.       Он сидел неподвижно, чувствуя, как под лопатками липнет холод, а в горле поднимается ком. В согласии с тем, что должно произойти, толпа шумела все сильнее, полилась веселая музыка.       Княжич увидел еще одного связанного. Маху вели к ним и небрежно сунули на лавку.       — Неблагодарные твари, — Маха плюнул в сторону мужика, который его притащил.       — Видимо, за болтовню, — предположил Йали.       — Скоты, так и не приняли меня, — сердито процедил Маха сквозь зубы.       Анцельм видел, как мастер Ягиль озирался по сторонам, не веря своим глазам. По лицу мастера было видно, что тот перебирал в голове варианты, как бы он мог поступить раньше, чтобы не довести до такого. Лучше слушать, что говорят? Сразу после потери замка забрать княжича в Лукаревское? Отказаться от предложения учителя одиннадцать лет назад?       Он увидел волхва. Тот еще говорил с кем‑то из мужиков, склоняя голову и рассекая воздух коротким жестом, а потом медленно вышел к центральному костру.       — Слушайте, — сказал он. — Старое должно уйти. Время его вышло. Все, что отжило, все, что сломано, все, что тянет вниз, должно быть отдано огню. Так мы отпускаем прошлое. Так открываем дорогу новому.       И костер вспыхнул. Сухой хворост схватился сразу с жадным треском, выстрелив вверх рыжими искрами, пламя взвилось, освещая лица людей.       Народ закричал. Застучали стаканом о стакан. Потом потянулись песни. Девки выбежали к центру и завели хоровод, кольца его становились все шире и шире.       Анцельм зажмурился. Обласканное огнем чучело стояло у него перед глазами. Запах ударил ему в нос. Жар от костра, хотя он был не рядом, докатывался до них волнами, то обжигал щеку, то отступал. Треск огня рвался в уши, и каждый такой звук отзывался в теле дрожью.       — Они веселятся, как будто это все нормально, — княжич отвел взгляд от пляшущих в огне искр и повернул голову в сторону, чтобы не смотреть на хоровод.       — Это и есть нормально. Для них, — тихо ответил мастер Ягиль. — Их страх перед туманом сильнее рассудка.       Перед глазами Анцельма вдруг вспыхнули картины его собственного пира. На мгновение чужое веселье слилось с воспоминаниями: те же хмельные улыбки, тот же беззаботный хохот. Вот только на этот раз главным блюдом стал он сам.       С площади тянуло жаром и потным человеческим духом; крики, смех, топот ног по грязи перемешивались с песнями. Доносились обрывки фраз о скоте, о болотах, подошедших близко к селищу, о проснувшихся медведях.       К ним подошла девка. Анцельм узнал ее сразу: Доля, у которой он спас младенца. Она шла осторожно, будто не к живым людям, в руках держала кувшин. Она молча разлила по стаканам пиво — быстро, не поднимая глаз. Пальцы у нее дрогнули лишь на миг, когда она подносила кувшин ближе, и свет костра скользнул по ее лицу, выхватив виноватую улыбку. Когда она закончила, отступила в сторону и быстро растворилась в толпе.       — Да пошла ты! — крикнул ей вдогонку Маха.       Шатуна Анцельм заметил сразу. Сегодня он был одет, как все: грубая рубаха, темный полушубок, шапка на затылке. Но этот холодный, расчетливый взгляд было не спрятать никакой холщовой тряпкой. Раз увидев его, забыть уже было нельзя.       Шатун пересекся взглядом с ним, затем с Йали. Потом двинулся к княжескому столу.       Анцельм видел, как Йали весь напрягся. По лицу Йали было видно, что тот думает: «Вот оно — спасение?»       Но Шатун только коротко хмыкнул, глядя на него сверху вниз.       — Не смог ты сделать, как я сказал.       — Как это «не смог»? — у Йали язык прилип ко рту.       — Ты снова выбрал, — Шатун чуть повел подбородком в сторону княжича. — Его.       — А как же моя рука? — Йали дернул связанной кистью; под бинтами зажгло болью с новой силой.       — Твари просто хотели тобой полакомиться.       Шатун не стал ждать ответа, отошел обратно к толпе. Анцельм проводил его взглядом до тех пор, пока темная спина не растворилась среди людей, а потом медленно перевел дыхание.       Йали неподвижно сидел рядом, только пальцы под веревками чуть дрожали. Мастер Ягиль смотрел не на волхва, а куда-то в сторону; Анцельму казалось, что тот пытается разглядеть в лицах людей хоть одну щель, через которую можно было бы выбраться.       Волхв поднял руку, и шум сам собой начал оседать.       Анцельм почувствовал, как у него затвердели плечи. Внутри все до боли напряглось. Ветер дернул пламя в центральном костре в сторону, горячая волна вновь ударила им в лица.       Анцельм машинально прикрыл глаза, а когда открыл, увидел, как волхв стоит на фоне огня — силуэт с огненными краями, прямой, почти неподвижный. Дальше было объявление.       Гул толпы снова накрыл их. Над хохотом и звоном стаканов катился голос волхва:       — Слушайте. Эти для нас не просто чужие, — говорил он. — Туман сам метки поставил на них. Что его по праву, то и отдадим ему. А себе покой на наших землях возьмем. Пепел с костров возьмем да на пашни унесем. Здесь мы жжем. Там — сеем.       Волхв замолчал, площадь взорвалась криками облегчения и ликующим гулом.       Анцельм почувствовал, как у него сжались ладони под веревками. Кожа на запястьях уже горела, будто путы затянули прямо на костях.       Йали едва заметно дернулся, пытаясь выпрямить плечи, но тут же замер.       Мастер Ягиль опустил глаза.       Маха оскалился, попытался вырваться, даже встал, но безнадежно осел обратно.       Вихрем не издал и звука, только напрягся; Анцельм по его виду понял, что бусина в кармане закипает.       Вперед вышли двое мужиков. Доска и Шимка. Они направлялись к княжескому столу.       «Ты не первый, кто для них кровоточит, и не первый, от кого избавятся, — сказал голос в самой голове. — Ты перед выбором».       Княжич понял голос с полуслова. Схватил зубами стакан с пивом и разлил себе на плечо. На лавке рядом остались маленькие лужицы. Он сжал до боли кисти рук. В местах, где ногтей уже не было, кожа лопнула, из ногтевых лож проступили тонкие полоски крови.       — Больше я им ничего не должен, — выдохнул он сквозь зубы.       Волхв продолжал:       — Пускай огонь пожирает. Дым задушит их метку. Если у кого-то внутри заноет трусость, вспомните: мы не первыми кровь пролили.       Анцельм резко повернулся в бок, в суставах заломило, в запястьях горели узлы.       — Астыз, забери… — слова выходили, будто из чужого горла. — Гридю, Лютара, Сулхо, Доску, Шимку, Кнута, Пелту, Тевера, Хлоера, Лихву… — в памяти всплывали все запомненные имена, все лица, которые улыбались ему в лицо, — как захочешь.       Капли сорвались с пальцев и упали в темную жидкость. Поверхность дрогнула, мелькнул тусклый отблеск огня.       Ни тумана, ни внезапного порыва ветра. Музыка играла еще миг — и вдруг обломилась. Со стороны другой группы людей послышался крик.       Княжич ощутил, как под кожей на запястьях ядовитым огнем наливаются узлы. Кровь пульсировала в такт бешено бьющемуся сердцу. Вскинув голову, он твердо посмотрел прямо перед собой.       Увидел, как Лютар, оскалившись, замахнулся клюкой на согнувшуюся бабу — клюка со свистом прошла в воздухе и с глухим звуком опустилась ей на голову. Кровь в мгновение залила лицо, баба беззвучно рухнула, распластавшись безжизненной кучей тряпья.       Гридя, стоя чуть в стороне, держал в руке маленький нож. Лицо пустое, как у пьянчуги, но рука двинулась быстро. Клинок вошел ему в мягкое место под кадыком. Кровь заклокотала, алым пятном расползаясь по вороту.       Лихва, тяжело бежав, сжимал топор. Тот качался из стороны в сторону. Он загнал собственную семью к забору. Баба, прижимая к груди ребенка, пятилась, запнулась о чью‑то ногу, упала на колени. Ребенок выскользнул из рук в грязь, плач мгновенно перешел в режущий уши визг. Лихва замахнулся, даже не глядя, куда падает удар.       Княжич зажмурился — но от этого стало только хуже.       Он наяву почувствовал, как чугунная тяжесть ломает его собственные теменные кости. Ощутил, как лезвие ножа входит в его горло, выпуская наружу жизнь. Как топор раз за разом с глухим стуком вгрызается в его хребет. Каждый воображаемый удар отзывался реальной, выжигающей нервы вспышкой. Анцельм задыхался, обливался потом. Зубы зажали губы с такой силой, что изо рта потекла струйка крови, а из груди вырвался скулеж.       Уже почти не видя, он заметил Шимку. Глаза у того были стеклянные; он стоял, как заговоренный, и ножом разрезал веревки у них на руках. Освободив всех, шатаясь, пошел прочь, в сторону своего двора.       Крик вокруг встал сплошной стеной. Кто‑то уронил факел, сухая солома вспыхнула, огонь пополз по одежде. Запах дыма смешался с запахом крови.       — Княже… — простонал рядом мастер Ягиль, потирая занемевшие руки. — Что ты наделал?       — Ровно то, что они заслужили, — задыхаясь, процедил Анцельм.       Голос астыза, под всеми криками, прошептал:       «Теперь ты знаешь, как это — связать кровь. Ты сказал одно слово у воды — и они сами сделали все. Это и есть зеркало крови. Мы даем тебе его в руки».       Туман наполз внезапно, начисто стерев площадь из виду. Легкие наполнились холодным сырым воздухом. В глухой тишине мглы звучала бойня: тяжелые удары, стоны и обрывающиеся один за другим предсмертные вопли.       Анцельм рухнул на стол, глаза закатились, изо рта пошла пена.       Мастер Ягиль бросился к нему. Йали стоял, как вкопанный, озираясь по сторонам и зажимая уши руками. Маха тоже остолбенел. Он скосился на княжича, в его взгляде уже не читалось призрение.       Вихрема уже не было, на его месте — лишь оборванная цепь.