Разделяй и властвуй

      Эклз понимает, что ничего не понимает. Услышать слово «пожалуйста» из уст Падалеки все равно, что научить настоящего тролля разговаривать. Ситуация у него глупая, действительно глупая, этот говнюк так шумел, что проснулась мадам Помфри, а это ничего хорошего точно не сулит. То есть, конечно, если что, то вины Эклза как раз таки никакой нет, но никто и слушать не станет, что он не звал этого тролля к себе «посидеть» на ночь. Ему дадут точно такого же пинка, как и Падалеки, хотя, интересно, как того еще не выгнали, когда он едва ли не каждый день совершает вот такое дерьмо? Дженсен задумывается об этом и пропускает мимо ушей все оскорбления и угрозы. Пфф, вот ведь идиот, стал бы он его выдавать, если сам же заставил залезть под кровать? Видимо, мозгов у Джареда все-таки нет, а это раздражает еще больше. Эклз громко зевает, позволяя стянуть одеяло до самого пола, и шепчет «нокс», погружая комнату в темноту. Вечно из-за Падалеки дерьмо происходит: то с метлы свалится и все кости переломает, то попадет в передрягу, то заслужит взыскание… Дженсену не нравится такое соседство от слова вообще, но сейчас думать уже поздно, поэтому он наигранно зевает снова, когда мадам Помфри заходит в помещение, тихо шаркая ногами. Толстенькая дама катится по проходу, на ходу зажигая палочку, и что-то бормочет себе под нос, но Эклзу, в общем-то, все равно, что она там хочет сказать. Все, чего он желает – это спать, а еще чтобы тролль выбрался из подземелья, то есть из-под кровати, и четко объяснил, какого Мерлина он дарит ему эти чертовы подарки.       – Все в порядке, мадам Помфри, я собирался в туалет и в темноте налетел на пару кроватей… случайно, – Эклзу не нравится это объяснение, но под зажженной палочкой медсестры приходится выдумывать на ходу. Он кивает на кровать, о которую перед этим приложился Падалеки, мол, смотрите, даже подвинул ее немного. Мадам Помфри раздраженно хмыкает, говорит что-то об ответственности и отсутствии совести, а потом так же шаркающе уходит восвояси. Дженсен молчит, нужно немного выждать время, но, видимо, у Падалеки ощущение опасности вообще отбито, поэтому он уже шепчет снизу какую-то ерунду, на которую Эклз не хочет даже отвечать. Но отвечает.       – Ушла, выползай, змеище, – издевается Дженсен, а потом на ум приходит идея: если этот тролль останется еще немного дольше, то нового шума не избежать, а пришедшая во второй раз мадам Помфри довольна уже точно не будет. Поэтому он шепчет Оглохни, проводя палочкой по воздуху вокруг себя, и буквально физически ощущает, как опускается защитный звуконепроницаемый щит. Падалеки барахтается где-то внизу, уже грязный, как тысяча свиней, о чем Дженсен ему просто обязан сообщить. – Ты отвратительно пыльный, не садись… на мою кровать, – он заканчивает предложение, когда тролль уже плюхается на чистое постельное белье. Хочется убивать. Душить. Но Дженсен собирает остатки воли и молча слушает позывы Падалеки, который, кажется, как раз только что научился разговаривать.       Он едва ли не закатывает глаза, слушая странную сбивчивую речь, а еще видит, как смущенно Падалеки отводит глаза. В этом есть что-то неправильное. Что-то не такое. Но что, Дженсен не знает. Он не говорит ни слова, пока слизеринец пытается сформулировать свою кривую речь, зато под конец начинает расти новая волна раздражения. Этот придурок просто тратит его время. Еще бы один Протего, да и дело с концом. А лучше сразу Петрификус, а на утро сделать вид, что он не в курсе, как ЭТО здесь оказалось. Оно само пришло, само себя заколдовало и теперь лежит как ни в чем ни бывало. Мысль очень заманчива, хочется воплотить ее в жизнь тут же, но Эклз все еще держит себя в руках, хоть и ребро с правой стороны начало ломить, словно его заново ломают. Да, издержки странноватого магического лечения – никогда не знаешь, когда вступит в силу и начнет лечить по-настоящему. Эклз морщится, но не от слов Джареда, а от внезапной боли, однако, это нисколько не мешает ему ответить. Да еще как ответить.       – Падалеки, ты тронулся умом? Что это за блеяние? Ты баран? – Дженсен смотрит на него, как на самого таки настоящего представителя этого вида. – Нет, ты овца, полнейшая тупая овца, я вообще не знаю, как ты разговаривать научился. Хотя, постой. Не научился, потому что я так и не понял, что ты всем этим хочешь сказать, – может, звучит грубо и некрасиво, но, во-первых, это Падалеки, он переживет, во-вторых, он его раздражает, а в-третьих, Дженсен просто хочет спать.       – Мне не интересно, я устал и спать хочу, – он потирает правый бок, неловко на него заваливаясь. – Если это твое извинение, то не прокатит, я ничего не понял. Может… ты в любви мне признаешься? – он заливается громким смехом. Слишком наигранно громким, хорошо, что вокруг них звукопоглощающие чары, а то не избежать им мадам Помфри никак. – Джаред, ну посмотри на меня, что ж ты глаза-то отводишь! – Эклз издевается, хихикая и доводя Падалеки до белого каления. Ему не смешно ни капли, но почему-то побесить парня кажется удивительно верным решением. – Любишь меня, да? Ну скажи что ли это уже, что ты меня томишь, – он пытается говорить со смешинкой, но выходит слишком серьезно и глупо. Эклз, что за говно ты несешь. Это не смешно даже тебе. Заткнись, пока не поздно.