Разделяй и властвуй

      Дженсен смеется до колик в животе. Колик от того, что сам себе не верит. Зато вот Падалеки верит только так, злится и хочет почесать кулаки о его рожу, Эклз чует это пятой точкой. По сути, он этого и добивается, только все еще не совсем понятно зачем. То ли адреналина в крови стало резко не хватать после вынужденной задержки в больничном крыле и отсутствия тренировок, то ли просто проснулась какая-то невиданная дерзость, но он нарывается, причем знатно. От взбешенного лица Джареда хочется смеяться еще сильнее, и это при том, что Эклзу вообще не смешно. Он чувствует какую-то неприятную горечь внутри, которая просто не позволяет насладиться тем, что он довел слизеринца до истерики. Но все ничего, если б только Падалеки не говорил эти обидные слова в ответ. Что он вообще знает? Ничего. Ни-че-го. Совершенно ничего не знает он. Не ему рассуждать о том, кого любит Эклз, и уж тем более о том, кто любит его. И полюбит ли вообще. Ну, да, у Дженсена небольшие проблемы с доверием в этом плане, да, пускай его немного ненавидят на его факультете за то, что он такой зануда, пускай. Это просто немного неприятно, зато он хороший капитан! Остальное не должно иметь значения. Но слова все равно больно впиваются своими острыми коготками прямо в самое сердце, царапают незаживающие ранки, от чего все болит и жжет только сильнее.       Падалеки просто неоткуда знать о том, что Эклз зачастую настолько неуверен в себе, что просто не может подойти к девушке и пригласить ее куда-нибудь. Да хотя бы на выходные в Хогсмид! Он слышал, что девушки любят Сладкое королевство, а еще в Трех метлах есть отличное местечко, где можно уединиться и без опаски целоваться. Но Дженсен просто не может пересилить себя. Он довольно уверен с метлой в руке, но при личном общении он теряется и мнется. И, конечно, откуда об этом знать Джареду? Об этом не слышал никто, не подозревает ни единый человек, так с чего бы Падалеки говорить эту неприятную для него правду? Просто пытается задеть, говоря все, что на язык попадается. И даже не представляет, насколько прав оказывается. Дженсен только морщится, выслушивая тираду, и отводит глаза, даже не пытаясь защититься. Он открыт, слова как стрелы летят туда, где больнее всего. И Эклз внезапно просто позволяет этому быть. Ему становится немного страшно, когда Падалеки сильно цепляет его руку своей лапищей и давит вниз, к матрасу, заставляя упасть и не иметь ни единой возможности вырваться. Палочка просто вываливается из пальцев и откатывается куда-то в сторону, может, под кровать, но это Дженсена заботит меньше всего. Он потом попрактикуется в невербальных заклинаниях, пытаясь призвать ее к себе жалким Акцио, но все после. Пока есть проблема посерьезнее. Падалеки. Парень едва ли не сжимает ему горло в надежде задушить, наверное, он бы сделал это, непонятно вообще, что его удерживает. Трепыхания успеха не имеют: кто он, а кто Падалеки. Дженсен — жалкий, довольно худой, хоть и ловкий, и Джаред, больше похожий на огромного тролля, одной лапой может сломать ему шею и не дернуться. Эклзу действительно страшно, когда едкие слова снова касаются кожи. Они бьют еще сильнее по незащищенному телу, открытой душе. Он жмурится, пытаясь хоть немного вывернуться, но Джаред, конечно же, этого не позволяет, сжимая каким-то образом его руки и прижимая к матрасу с такой силой, что можно было бы так и ребра заново переломать. Они, кстати, начинают ныть и проситься на свободу, от чего Дженсен хрипит и дергается снова, вот только Падалеки оценивает жест неправильно и сжимает пальцами подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Бешеные, надо сказать, глаза. Хотя в этом Дженсен не уверен, палочка укатилась далеко и погасла, поэтому в комнате снова стало довольно темно. Теперь каждое прикосновение, каждый звук — почище удара, заставляют чувствовать на грани, дышать, выживать.       — Пусти, пусти, — звучит жалко и неправдоподобно. Дженсен снова пытается спихнуть с себя тело, но легче гору свернуть, чем сбросить Джареда Падалеки с себя, если тот этого не хочет. А он не хочет. Ему страшно, потому что он отлично знает, на что способен слизеринец. Тело само по себе содрогается от одних только мыслей о том, что он может с ним сделать, пока никто не слышит и не видит. И ведь потом не докажешь! Дженсен свободной рукой упирается в грудь парню, но это к успеху не приводит, и он почти сдается. Вот только… Вот только в следующую секунду его губ касаются внезапно очень горячие губы Падалеки. И Эклз забывает, как дышать. В прямом смысле забывает. Он боится вдохнуть, или, скорее, просто не думает, что воздух вообще нужен. Все эмоции, все чувства концентрируются на чужих губах, так уверенно касающихся его губ. И это не кажется особо неправильным, просто… Просто Дженсен действительно еще никогда не целовался. Тот факт, что он капитан команды Гриффиндора, еще не делает его популярным. Скорее, ровно наоборот. Только за это его умудряются ненавидеть его же сокурсники. Если они побеждают, гнев сменяется на милость, но и то ненадолго. Если же проигрывают, то все шишки сыплются на него просто градом. Какие тут девчонки? Они хоть и не разбираются толком в квиддиче, но все равно точно знают, что Дженсен Эклз — кандидатура для них «не очень». — Нет, — он тихо шепчет между поцелуями, случайно признаваясь в этом довольно постыдном факте самому главному своему врагу. Он даже не думает о том, что Падалеки его потом засмеет. Он просто не может не признаться, оно само вырывается, когда Джаред так удивительно приятно двигает губами. И хорошо, что просто нет времени подумать, что его первый действительно самый настоящий поцелуй отдан парню. И не просто парню. Падалеки, черт возьми. И почему он не против?       Джаред как-то слишком резко сменяет гнев на милость и показывает «как надо». Наверное, если бы Дженсен видел его глаза, он бы сдался еще раньше, покраснел, отпихнул парня от себя, но он ничего не видит. Только чувствует, едва ли не на грани каждой эмоции. Он немного расслабляется, «разрешая» продолжать, как будто его кто-то бы действительно спросил. Но это все так приятно, пусть даже и с Падалеки, о чем Эклз старается как раз не думать. Он подается вперед, неловко отвечая на поцелуи, кажется, что он все делает не так, все неправильно, не в том направлении, но пока Джаред не смеется, не отстраняется, и это немного льстит. Дженсен пытается тоже целовать его в ответ, как-то проявлять инициативу, но в этом просто нет необходимости — Падалеки, кажется, вполне нравится все делать самому. И отлично выходит ведь! Хорошо, что его лапа больше не сжимает с такой силой его запястье, теперь его можно вывернуть и осторожно коснуться плеча Джареда, словно придерживая себя от падения в пропасть. Ему не хочется останавливаться. Черт, но это же Падалеки! Это наверняка какой-то глупый ход, после которого Эклзу придется очень несладко. И пускай кажется, что эти губы врать не умеют. Пускай это все не хочется заканчивать, но Дженсен все равно резко упирается ладонями парню в грудь и толкает назад. Удивительно, что Падалеки поддается. Но, кажется, он так размяк от поцелуев, что даже не сопротивляется, послушно поднимается и облизывает губы.       — Уходи, поздно уже. Уходи, — голос кажется хриплым и срывающимся, Дженсен никак не разберется в том, что теперьФлинтует, поэтому Падалеки нужно уйти. Срочно надо уйти. — Все, иди уже, — он пытается столкнуть его с кровати, почти даже выходит, и когда Джаред разворачивается к нему спиной, Эклз разрывается между необходимостью нашарить палочку на полу и желанием прижать пальцы к горящим губам. Второе побеждает, поэтому он трогает припухшие губы и думает, что не понимает, как все это могло с ним произойти. И как потом смотреть в глаза Джареду. Что вообще делать дальше.