Разделяй и властвуй

      — Уходи, поздно уже. Уходи.       — Правда хочешь, чтобы я ушел? — Джаред скептически вздёргивает бровь и проводит широкой ладонью по пижамной кофте гриффиндорца, собирая мягкую ткань в крупные высокие складки. Наверняка ироничное выражение его лица Дженсен не различит во тьме, а вот настойчивые прикосновения точно почувствует. Жаль, но и они не помогают убедить его изменить принятого решения: Дженсен не опускает выставленных вперед рук и упорно не разрешает себя целовать, продолжая настаивать на том, что уже слишком поздно.       Идиотская отмазка, — думает Падалеки, вмиг забывая о смущении и о горящих от гнева щеках, — мог бы просто сказать, что не понравилось. Хорошо, что никто об этом никогда не узнает.       Но вслух он лишь многозначительно хмыкает и безропотно убирает руки с впалого твердого живота Эклза. Окей, они и правда заигрались и нужно это прекратить, пока не стало слишком поздно. Не то чтобы у Падалеки были какие-то планы на Эклза или (хаха) чувства к нему, просто… ему в срочном порядке хотелось ощутить вкус этих губ, из которых обычно сыпались ядовитые обзывательства. Да и… это же, основателей его за ногу, Хогвартс, место, целиком и полностью пропитанное магией, и иногда эта самая необъяснимая никакими маггловскими законами магия толкает юных волшебников на самые странные поступки — другого (ир)рационального объяснения внезапно нахлынувшему порыву зажать заклятого врага в поцелуе, вместо того, чтобы хорошенько ему вмазать, Падалеки не видел, да и не очень-то хотел искать. Главное — это уже произошло и оставило о себе на память весьма приятные ощущения, а остальное… не стоит того, чтобы грузить голову. Что думает по этому поводу Эклз, Падалеки тоже не интересовало.       Джаред весьма резво спрыгивает на обе ноги с кровати «больного» и, даже не пытаясь избегать скрипящих половиц, направляется в сторону выхода, больше не скрывая своего присутствия.       Осенними ночами в коридорах старого замка гуляет пронизывающий до самых костей сквозняк, и совсем не хочется встретиться с ним лицом к лицу после прикосновений к горячей коже Эклза. По сравнению с коридорами, в больничном крыле гораздо теплее, и Падалеки кажется вполне разумным никуда из него не уходить до утра. Тем более, сейчас его маленький секрет перестал быть секретом для Дженсена и больше нет нужды тайно его посещать. Но, к сожалению, парень ясно дал понять, что не желает затягивать это безумное рандеву, которое и так уже приняло слишком неожиданный поворот. Не оборачиваясь, лениво переставляя ноги, Падалеки доходит до двери и дергает ее на себя. Затем от себя. Но ничего не происходит. Будто приваренная к проему дверь издает глухой скрип, но никак не поддается.       — Эээ, кажется, мнительная мадам Помфри нас здесь заперла, — Джаред шепчет в сторону свернувшегося калачиком на казенных простынях Дженсена и показательно пробует открыть дверь еще раз, но ничего не выходит. До того как выяснилось, что они здесь заперты и единственный выход — через комнату мадам Помфри, Падалеки не собирался и единого слова на прощание Эклзу сказать, а теперь… — Придётся остаться. — не без легкого ликования в голосе констатировал очевидное Джаред, возвращаясь в центр зала. Теперь у него есть повод никуда не уходить, как бы старательно Дженсен не пытался его прогнать.       — Не кипишуй, я буду спать здесь, — в темноте указывать куда-либо пальцем нет никакого смысла, поэтому Падалеки просто подходит к расположенной по соседству с Эклзом кровати и опускает на нее свои булки, звонко проминая ветхие пружины, — Да-да, я свалю раньше, чем Помфри проснется.       Раздеваться в темноте не очень удобно, но Падалеки старается разделаться с одеждой быстрее, потому что время действительно позднее, и организм начинает бунтовать, чувствуя, что у него уже бессовестно украли отведенные на сон часы. Глаза буквально закрываются, но, как это часто бывает, стоит голове коснуться подушки, как ото сна не остается и следа. Удивительно, Падалеки с его-то характером и неосмотрительностью до этого дня никогда не доводилось ночевать в больничном крыле. Без особого интереса он тупо пялится в высокий, забитый устрашающими тенями, потолок, подложив руки под голову. Спать здесь одному должно быть жутковато. Ладно, мадам Помфри, она живет в больничном крыле дольше, чем им с Эклзом в сумме лет, но болеющие студенты… Впрочем, потолок и поддерживающие его своды быстро надоедают (все равно из-за темноты ничего не видно), и Падалеки переворачивается на бок. Затем переворачивается еще раз, потому что в том боку что-то начинает колоть, но и новая поза ему не приходится по вкусу. Прокрутившись без сна минут 15, Падалеки спускает голые ступни на холодный пол и мигом перепрыгивает на соседнюю кровать, ныряя под чужое одеяло и бессовестно прижимаясь вплотную к спине Дженсена. Его сонные протесты и жалкие попытки прогнать захватчика со своей территории быстро терпят неудачу, а рука Падалеки оказывается обнимающей талию Дженсена. На кровати ужасно мало места и от одного неловкого движения они оба могут оказаться на полу, но это нисколько не беспокоит Джареда, потому что вместе с теплом Эклза к нему возвращается долгожданный сон.       — Спокойной ночи, — сквозь дрему шепчет он в кудрявый затылок своего главного противника в квиддиче и вскоре засыпает. А о том, что дверь на самом деле не заперта и мадам Помфри ее, конечно, не закрывала, Дженсену совсем не обязательно знать.