Разделяй и властвуй

      Остаток урока — это испытание огнем стыда. Щеки даже не думают бледнеть, Эклз сидит красный, как помидор, и ничего поделать с этим не может. Падалеки рядом доволен и счастлив, еще бы — практически унизил, забрал последнюю гордость, все они, слизеринцы, в этом. Дженсен грустно ковыряется в бумаге, царапая ее пером, но ничего не пишет — настроение совсем не то. Зато, как он замечает, у Джареда все куда лучше. Парень даже лекцию пишет, с ума сойти! Дженсен не может дождаться конца урока, и когда Снейп, наконец, соизволяет дать домашнее задание до следующего понедельника на три свитка с комментариями, он почти облегченно вздыхает. Как делать это дерьмо он не знает, зато хоть можно просто вздохнуть спокойно, освободившись от странного сжимающего внутри чувства. Сбежать совсем не выйдет — узнает Снейп, что он не пришел на отработку, его просто закуют в том же подземелье, как тролля. Это тебе не Падалеки, которому можно все, даже отрабатывать в то время, когда тот захочет. А он совершенно очевидно хочет именно вместе с Эклзом. Как иначе-то.       В коридорах замка прохладнее, чем в помещении класса. Может, виной всему тот же Джаред и его приставания, но Дженсену все же приятно ощущать холодные стены и свежий воздух. Туалет для мальчиков далеко, подземелья ими никто не оборудовал, поэтому нужно идти как минимум пять минут в одном направлении. Это помогает подумать над тем, что, собственно, происходит. А что происходит? С Джаредом все предельно не ясно. Разговоры с ним приятны, поцелуи — еще лучше. А кончить от его ладони за какие-то пару минут… ну… это вообще описанию не поддается. Дженсен совершенно очевидно хорошо на это все реагирует, что это значит? Что Падалеки ему не безразличен? Да пусть мерлиновы трусы на голову натянет, это не так! Хотя… Нет, это не так! Дженсен спорит сам с собой, пока идет к туалету, но там слишком много народу после урока, и он протискивается только к раковине, поправляя волосы, запахивая мантию так, чтобы не было видно позорных следов, и моя руки, словно он в чем-то из зачернил. Долго торчать в помещении нет смысла, на перемене народ валит толпами, подумать наедине с собой не выйдет, уж лучше делать это по дороге обратно. Чем Дженсен и занимается, пускаясь в обратный путь к подземельям. Его мысли чище не становятся. Их занимает Падалеки и только он, а вот это уже немного пугает. Чаще всего такое может говорить только о подростковой влюбленность, но Дженсен вообще не мастер касательно отношений и чувств вообще, поэтому он старается думать, что это просто эмоции от странного урока. Только у самого помещения класса он вспоминает, что нужно было сходить за водой, когда видит собственноручно выставленное за порог пустое ведро. Идти обратно не хочется, поэтому Дженсен только взмахивает палочкой над емкостью, произнося Агуаменти.       Снейп сидит в классе. То есть не сидит, конечно, а коршуном ходит по помещению и что-то проверяет. Не доверяет? Вряд ли. То есть не доверяет, ясное дело, но проблема его не в этом. Падалеки старательно моет доску, а Эклз делает вид, что его не замечает, ставит ведро рядом с ним и уходит к рассыпанной банке со златоглазками. Снейп пару раз пролетает мимо и замечает, что у Эклза кривые руки, да и собирать он не умеет, но Дженсен старается не реагировать на провокацию и просто складывает букашек одну за другой в широкую банку. После нужно разделить безоаровые камни по размеру, а потом расставить пузырьки в шкафу Н по алфавиту. Делать ничего не хочется, хорошо, что Снейп наконец понимает, что голоден, бросает через плечо, что уходит в Большой зал и скоро вернется, и растворяется в дверном проеме. К тому времени Дженсен уже забывает о том, что теперь он в комнате с Падалеки совсем один. И замирает от резкого касания.       — О чем поговорить? — Дженсен включает «дурачка», потому что все эти фразы с «поговорить» плохо в итоге заканчиваются. Особенно с Падалеки. Особенно с его кулаками. Не то чтобы Эклз боится, нет, не впервой, но шансов быть избитым в пустом помещении куда больше. Да и если они расколошматят половину кабинета, то все, несомненно, свалят именно на Дженсена, потому что святая невинность Джаред окажется не при чем. Он же слизеринец, они всегда не при чем.

— Что все это значит? Я не понимаю, — он ежится под пристальным взглядом парня, от которого теперь никуда не деться. — О чем ты говоришь… — он шепчет, сглатывая. Он что, нравится ему? Это такой способ признаться в симпатии? Или он снова ничего не понял?       Но понять не суждено, потому что его губ касаются внезапно такие нежные и осторожные губы Джареда. Так в последний раз он целовал его после того своего запаленного визита. Потом — жестче, сильнее, чувственнее. Но сейчас как-то не так. До того приятно, что Дженсен инстинктивно кладет руки ему на талию, словно пытаясь удержаться на этом свете, а потом чувствует сильное тело, прижимающее его к стене. Она холодная, Падалеки — горячий. Этот безумный контраст доставляет жуткой мазохистское наслаждение, и Дженсен отвечает на каждый поцелуй, пока они не начинают переходить ниже. Он не может сдержать стона, когда Джаред засасывает кожу на шее, оставляя засос, а потом становится стыдно за свои же звуки, но вернуть ничего нельзя. Он ошалело смотрит на парня, цепляясь за его плечи пальцами, но, кажется, уже поздно. Они оба сходят с ума.       Дженсена напрягает то, что он так открыты любому, кто решится зайти в класс, поэтому он с трудом выворачивается из объятий и тащит Джареда за мантию к концу класса. Там бардак, если что случится, то за кучей сваленных котлов их никто сначала и не заметит. Дженсен опирается задницей о парту и тянет парня к себе за полы мантии, ловя почти в полете его губы. Сам удивляется своей настойчивости, но не может перестать целоваться. Это так приятно, что живот внизу снова сводит, а когда поцелуи перемещаются снова ниже, то он шипит сквозь зубы и очень старается не быть громким.       — Падалеки, черт, Джаред, это плохо… о-ох… закончится… а-а-а, перестань… нет, не переставай, то есть… — Дженсен путается в словах, обхватывая Джареда за шею, пока тот выцеловывает все, что желает, на его губах, щеках, шее. И, кажется, это действительно кончится плохо. Если Джаред, конечно, не постарается.