Разделяй и властвуй

      Дженсену хочется смеяться в голос. Истерично громко смеяться. Ему так больно, что, кажется, на лицо льют гной бубонтюбера, причем совершенно неразбавленным и вонючим. Падалеки, конечно, как Дженсен и ожидал, не скупится на побои, лупит так, что перед глазами уже звезды сверкают, а все лицо немеет за считанные секунды. Вырываться совершенно бессмысленно, это же Джаред, большой, сильный капитан команды Слизерина, не способный на прощение или милость. Делающий больно раз за разом, удар за ударом. Только, что хуже всего, болит не только лицо, медленно превращаемое в кашу. Болит все внутри, куда кулаки не добираются. Сердце болит. Дженсен чувствует, как оно тихо, как сова, ухает и падает куда-то в пропасть. Ясно, Джаред, все ясно.       Силы удержать Падалеки от новых побоев находятся едва-едва. Их хватает на жалкие пару секунд, хорошо, что парень сам очухивается и вроде понимает, что наделал. Только Дженсену уже вообще все равно, главное, что перестал руки распускать, остальное как-то отходит на второй план. У него больше нет сил подняться, он закрывает глаза и тихо стонет, чувствуя каждую ранку, каждый новый синяк. Он почти уверен в том, что как только Падалеки шагнет назад, над его бренным телом склонится вся змеиная команда, а потом… А потом Дженсен не хочет знать, что будет. Отчасти он боится продолжения, но, с другой стороны, ему так все равно. Он бы и глаз не открывал, так и валялся бы на земле не в состоянии встать, вот только Падалеки шепчет свое «прости», которому Эклз ни на йоту не верит, а потом тянет его вверх, на себя. Подниматься на ноги сродни землетрясению, ушибленная голова тут же идет кругом, и Дженсен едва не падает, вот только сильные руки Падалеки не дают встретиться ноющим носом с поверхностью земли. Он ставит его на ноги и тянет за собой, вот только Эклз идти не желает. Он пытается отпихнуть Джареда от себя, хоть и едва держит себя на ногах, но упрямство всегда сильнее. Хорошо, Падалеки запрещает своим троллям идти за ними, это гарантирует Дженсену хоть немного сохранную челюсть, только вот все равно он не хочет оставаться с этой мразью наедине. Он не мог сделать ничего хуже того, что уже сделал.       — Отпусти, сволочь, отпусти, я сказал, — Дженсен шипит, когда Джаред едва ли не за шкирку тащит его за собой в раздевалку. — Ты задолбал уже, бери своих цепных псов и валите тренироваться, дай мне побыть одному, — он дергается изо всех сил, только вот дела никому нет, потому что его вихляния для Падалеки как муха в супе — неприятно, но значения особого не имеет.       В раздевалке уже никого. Пока они разбирались, все гриффиндорцы успели свалить в замок, поэтому помещение встретило тишиной и покоем. Вот только Дженсену совершенно не до этого умиротворяющего чувства. У него внутри все горит и кричит, ему хочется бить Падалеки и дальше. Бить за каждое сказанное поперек слово. За каждую мерзкую мысль о нем. За каждый его удар. За то, что так долго заставлял поверить, так долго учил к себе привыкать, и Дженсен поверил, Дженсен привык! За то, что предал так бессовестно. Это режет больнее кулаков Джареда. Больнее всего. И Дженсен никак не определится — то ли ему начать кричать, то ли сесть на пол и разреветься от безысходности. Но что он за капитан такой был бы, если бы сдался и показал врагу свои слабости? Вот уж нет. Поэтому Дженсен только оборачивается и молча выслушивает все крики Падалеки в его сторону.       — Точно, ты со мной сюсюкаешься, — Дженсен отвечает совершенно спокойно. Злость никуда не делась. Но теперь Эклз злится на себя. На то, что позволил себе поверить тому, кому никогда верить было нельзя. — Никаких чувств, да, Падалеки? — он поднимает на него блестящие глаза, в которых разве что сам Дьявол не орет. — Только баловство и сюсюканье. Только удовлетворение твоих желаний, я понял, — Дженсен сжимает челюсти так сильно, что кажется, что зубы сейчас посыплются. Только так он еще может удержать себя от крика. — Это я нарываюсь, точно. Это я распустил гнусные слухи о себе по всему факультету. Это все я, ты прав, — он говорит тихо и вкрадчиво, от чего самому становится не по себе. Он знает, что скоро взорвется. Что это будет еще больнее, но пока… Пока нельзя. Нельзя снова показать Джареду то, насколько он слаб. Хватит с него.       — Не трогай меня, — он отпихивает руки Падалеки, который уже рвется его обнимать. — Убери. Руки, — Дженсен почти брезгливо отходит в сторону, не позволяя вообще себя трогать. После ударов это как разряд электричества — слишком больно. — И никогда, слышишь? Никогда больше не смей называть меня Дженни, — он все-таки не сдерживается, шипит, пытаясь спрятать злые слезы, и разворачивается спиной к Падалеки. Он за ним не пойдет. Слишком гордый. Как и сам Эклз. Поэтому он беспрепятственно выходит наружу через другой вход, не собираясь даже переодеваться, а потом уныло тащится в больничное крыло, чтобы мадам Помфри хоть чуть-чуть подлатала его лицо до матча. Ему, в целом, все равно, каким его увидят остальные. Просто каждая ноющая рана — напоминание о том, что произошло. О необратимости этих глупых решений. О том, что это конец.       Дженсен не спустится к ужину, останется в спальной, закутается в одеяло и постарается заснуть, обещая себе, что это самый последний раз, когда он думает о крепко обнимающих его руках Падалеки, о его горячем дыхании около своей шеи и мягких губах. Больше не будет такого. Никогда. Но в последний раз можно. Самый последний раз.

***

      Утро встречает поганой головной болью. Мадам Помфри обещала, что так и будет, потому что Дженсену сильно не повезло накануне, но он надеялся обойтись без этого. Не вышло. Поэтому он в гробовом молчании собирается, выпивает чудо-таблетку из больничного крыла на такой случай и спускается в Большой зал. Лучше б он этого не делал, честное слово. Грейнджер смотрит на него, как на труп, младший Уизли подавился яичницей, а Поттер, видимо, решает, что бекон сегодня выглядит так же привлекательно, как и лицо его капитана. Поэтому его он отставляет в сторону.       — Какого…       — Черта…       — Дженсен… — близнецы, по привычке, заканчивают предложения друг за другом и садятся по обе стороны от Эклза.       — Вы к матчу готовы? — он хмурится и принимается за яичницу. Кусок не лезет в горло, но поесть нужно. По привычке взгляд падает на слизеринский стол, на место, где всегда сидит Падалеки. Его почему-то за завтраком нет, и Дженсен считает это неплохим знаком. Не нужно его видеть раньше времени. Может, не так болеть будет все внутри. — Все, уйдите, потом все вопросы, я пока не настроен отвечать, — он отмахивается от подошедших Анджелины и Алисии.       Погода — абсолютное дерьмо. Если в предыдущий день было просто мерзко и холодно, то теперь еще и дождь идет, но отменять матч снова никто не намерен. К Поттеру пристает его вечная подружка и заколдовывает очки от осадков, но в остальном она помочь им уже никак не сможет, поэтому Эклз только вздыхает и толкает очередную речь о том, как важно победить. На самом деле, теперь это почти дело чести — выдрать победу из лап Падалеки, вот только Дженсен настолько расстроен, что даже Уизли хлопают его по спине после его речи и говорят, что, мол, ничего, все обойдется. Видимо, он совсем жалок.       Древко метлы — каток для задницы. Дженсен едва на ней держится, пока дождь хлещет его по щекам. В такой стене ливня вообще сложно что-то разглядеть, но атаки Монтегю и Пьюси от отбивает раз за разом, даже как-то удивляясь своей реакции. А еще он удивлен тому, что Падалеки к нему вообще не приближается, висит где-то там вдалеке, квоффл не трогает, разве что передает от одного игрока к другому, а к кольцам Гриффиндора даже на метр ближе не подлетает. Трус.       Дженсену от этого почему-то только хуже, он злится и едва уклоняется от бладжера, который пытается пустить мимо него Фред, но промахивается. Он мог бы погрозить ему кулаком, но тогда его и без того шаткое положение на метле стало бы еще хуже, поэтому он делает в голове пометку о том, чтобы навалять Уизли после матча, а сам дергается к правому кольцу, потому что Монтегю снова нападает. Но, конечно, парень на ходу меняет тактику, резко дергается влево, сам едва не сваливаясь со скользкой метлы, и бросает квоффл в левое кольцо. Эклз за доли секунды ругает себя за неосмотрительность и чертового Падалеки, бросается наперерез мячу и самыми кончиками пальцев успевает дотянуться до него, меняя его траекторию. Этого хватает, чтобы тот не попал в кольцо, вот только Дженсен понимает, что метла его просто предательски сбрасывает. Он крутит головой, пытаясь найти, за что ухватиться, но натыкается только на испуганные глаза       Падалеки неподалеку. Подлетел ближе, да? Не о том нужно думать, Эклз, не о том. Но мысль все равно вспарывает мозг, правда, ненадолго, потому что в следующий момент мир переворачивается, а руки соскальзывают с древка метлы совсем. Сердце пропускает пару ударов, и Эклз успевает подумать, что в этот раз будет гораздо больнее. Он в сознании, высота больше, песок под кольцами примят дождем, от холода земля тверже. Он сломает себе шею, и тогда ни один доктор его не сможет спасти. Дженсен падает словно в замедленной съемке, дергает руками, словно пытается взлететь, но ничего не выходит. И крик застревает где-то в груди. Почему так?..