La Mafia: In the face of death

Hear my voice there it goes Hear it louder than most Here it goes Here it goes Нэнси не отходила от Джеймса ни на минуту – сидя рядом с ним на большом диване в гостиной, она крепко сжимала его ладонь своей, вселяя в него всю поддержку, на которую только была способна. В комнате тихо трещал камин; за окном второй день лил такой типичный для Лондона дождь. Для Хельмута такая погода была непривычна: за то время, что он жил в Берлине, он не помнил таких гнетущих проливных дождей. — Я так больше не могу! — почти вскрикнул Хёрберг, поднимаясь с кресла. — Мы не можем просто так сидеть и ждать звонка от этого ублюдка! — Нам больше ничего не остается, Хельмут, — прошептала Стейси и, касаясь пальцами висков, поморщилась, — или у тебя есть другие идеи? Нэнси прижалась к Джеймсу ещё сильнее и, бегло глянув на Донов, холодно сказала: — Нельзя бездействовать. — Вот именно! — тут же поддержал её Хельмут и, активно жестикулируя, посмотрел на Стейси: — Чего мы ждем? У нас есть оружие, а у нас есть антидот, давайте назначим им встречу и произведём обмен. — Элизабет не товар обмена! — воскликнула Нэнси. — Она человек, которого мы должны спасти! На секунду в комнате повисло молчание, нарушаемое лишь стуком часов и треском дров в камине – идей больше не было. Стейси по-прежнему сидела в кресле и, скрестив руки на груди, напряжённо о чем-то думала, а Джеймс крепко сжимал руку Нэнси и лихорадочно придумывал всевозможные варианты. Что делать точно – не знал никто. — Я предлагаю согласиться на его условия, — наконец сказал Хельмут, отворачиваясь к окну. — Мы не можем этого сделать, — тут же парировала Стейси и, кинув сочувственный взгляд на Джеймса, объяснила, — тогда они поймут, что с нами можно торговаться, что заведёт нашу кампанию в ещё большие неприятности. — Ты сейчас серьёзно? — Нэнси резко развернулась к ней. — На кону жизнь маленькой шестилетней девочки, а ты думаешь о благополучии кампании? — Ты рассуждаешь так, потому что она тебе небезразлична, — качнула головой та, — я понимаю, почему, но для всех Красных это объект, которым нас пытаются шантажировать. Хьюстон только набрала воздуха в легкие, пытаясь собрать разбежавшиеся от захлестнувшей её ярости мысли, как вдруг... — Да, — прошептал Джеймс, и, проводя рукой по волосам, посмотрел Дону в глаза, - это обычный шестилетний ребенок. Девочка. Зеленоглазая, русоволосая, которая любит готовить и рисовать, которая никогда не была в школе, которая не знает, что такое мать, потому что потеряла её ещё во младенчестве и которая до смерти боится. Но даже не это главное, — Джеймс сжал руку Нэнси сильнее, — главное то, что она мой ребенок. Моя дочь. И мне плевать сейчас на всю эту вашу кампанию. Если ей угрожают, то я сделаю всё, чтобы не просто спасти её, а вырвать глотки каждому, кто хоть тронет её пальцем. Я понимаю, что такой Дон как ты никогда не знала, что такое быть родителем, — Стейси нахмурилась, — но если ты ещё раз позволишь себе даже мысль о том, чтобы не спасти ребёнка, которого из-за твоей же кампании и похитили, то я клянусь, что ты будешь первая в моем списке мести. Миссис Айвир замолчала и, закусив губу, посмотрела на Нэнси. Та тоже молчала, сверля её взглядом и давая понять, что та поступает в корне неправильно. "Позволить ребёнку умереть? Где же тогда та самая боевая Стейси, которая всегда помогала людям? Которая до последнего боролась за них, отдавая всю себя? Куда она пропала?" — Я поняла тебя, Джеймс, — холодно сказала Стейси, — я поняла. — Мы обязаны согласиться на его условия, — пробормотал тот, понуро глядя в пол, — иначе он просто её убьет, — его голос дрогнул, и Нэнси тут же поспешила крепче взять любимого за руку. — Всё будет хорошо, — уверенно сказала она, чуть улыбаясь, — мы с этим обязательно справимся. Джеймс кивнул, и, как показалось Хельмуту, тоже улыбнулся. — Извини, — вздохнул Джеймс, — тебе сейчас такие стрессы ни к чему. — Все хорошо, — шепнула Нэнси и, закинув ногу на ногу, вновь обратилась к Стейси: — Надо что-то решать. Та лишь кивнула. Хельмут отвернулся к окну – Лондон по-прежнему заливало дождем. Люди бежали до дорогам под разноцветными зонтиками и, то и дело перепрыгивая через такие привычные лужи, спешили поспать скорее домой. Мужчина поморщился – дождь ему никогда не нравился. Не потому что он приносил с собой холод и желание остаться дома, а потому что дождь для него был каким-то символом грусти и страдания, которые он пронёс почти через всю свою жизнь. Вздохнув, Хельмут обернулся и, окинув взглядом большую и просторную гостиную в главном офисе Красных, подумал о том, что надо сделать такую же и в Германии. С высоким потолком, камином и парой диванов, небольшим баром и огромным, во всю стену, окном, чтобы иногда, когда хочется расслабиться, приходить сюда и, попивая из бокала четырнадцатилетнее Мерло, смотреть на бегущих по городу людей. Не отрываясь от мыслей, Хельмут глянул на сидящего напротив Джеймса – тот понуро опустил голову на руки и напряжённо о чём-то думал. Впервые Хёрберг заметил, что Мюллер был измотан: под глазами начали появляться синяки, кожа побледнела, а вечно улыбающееся лицо стало сильно озабоченным. "Наверное, надо дать ему отпуск? — подумал он про себя, когда Джеймс поднял голову, — он так устал... И, наверное, служба у меня – это одна из главных причин..." Внимательно наблюдая за своим Консильери, Хёрберг заметил, как тот просветлел на долю секунды, когда рука Нэнси коснулась его спины. Она прошептала что-то ему на ухо и, крепко обняв, положила свою голову ему на плечо. Закинув ноги на диван, она обвилась вокруг него словно кошка, стараясь успокоить его своим присутствием. Хельмут мог поклясться, что именно в ту минуту с лица Джеймса исчезла вся усталость и злость – он тут же стал спокойнее и улыбнулся кончиками губ. Служба делала его таким. Холодным, рассудительным, уставшим. Война сделала его тем, кто он есть, но лишь с Нэнси он становился неузнаваемым и... любимым. За это, наверное, Хёрберг и был благодарен мисс Хьюстон – она делала его друга живым. И никто раньше так не мог. И не сможет. Только она. Джеймс, заметивший, что Хёрберг за ним наблюдает, поднял на него взгляд, чуть сощурившись, словно от яркого света. Резко, словно от вспышки грома, Хельмута прошиб холодный пот. Он вспомнил этот взгляд – загнанный, уставший и с мольбой о помощи. Своё начало он брал далеко-далеко, в глубине их общих воспоминаний, и, хоть он и пообещал себе, что не даст этому повториться, обещания сдержать не смог. — Так значит, вы ещё не решили, как назвать вашу дочь? — услышал Джеймс, обернувшись; Хельмут сидел на барном стуле и жевал морковку. — Я хотел назвать её Хеленой, — усмехнулся Мюллер в чашку с кофе, — но Эдит против. — Почему? — поинтересовался Хёрберг, отодвинув со стола папку с документами, — И как же она хочет назвать мою будущую крестницу? — Элизабет, — тихо донеслось с лестницы, и мужчины тут же подняли взгляд на спускающуюся со второго этажа Эдит, — мне кажется, довольно просто и красиво. За окном дома номер семнадцать по Вильгельмштрассе начали собираться тучи – большие и темно-серые, словно откормленные уличные кошки, они не предвещали ничего хорошего – лишь такую редкую плохую погоду в Берлине и, пожалуй, чертыхающегося почтальона, который снова поедет развозить газеты на велосипеде и вернётся мокрым до нитки. — Мне кажется, что так называют только королев или принцесс, — усмехнулся Джеймс, поцеловав жену в макушку, когда та подошла к столу на кухне, — а наша дочь явно ни то, ни другое. — Ну не скажи, — Эдит аккуратно уселась на стул рядом с Хельмутом и, стараясь как-то уместить свой живот между собой и углом стола, выдохнула, — она по-королевски спокойна. — Она просто знает, что по ночам люди обычно спят, — вставил ремарку Хёрберг, откусывая кусочек морковки, — поэтому не хочет тебя беспокоить. Эдит рассмеялась – громко и заливисто, и обернулась к нему: — Никогда бы не подумала, что Дон мафии может говорить такие милые вещи. — Ну, вы впустили меня утром в дом... — начал было Хельмут, но Эдит тут же его опередила: — Не мы, а Джеймс. — Неважно, - вскинул руку тот, — вы напоили меня кофе, дали поесть... — Подожди, это моя морковка? — с возмущением спросила Эдит, смотря на почти съеденный огрызок. — Хельмут! — А уже всё, — пробормотал тот, запихивая остатки моркови в рот, и, пожал плечами, — это было первое, что я нашёл в холодильнике! Джеймс, всё это время молча наблюдавший за ними, снова усмехнулся и, чуть не расплескав кофе, решил отвлечь Эдит от разговоров о морковке и заодно дать Хельмуту наконец прожевать её: — Как ты себя чувствуешь? — Устала, — ответила та, глубоко вздыхая, — кажется, что поясница скоро отвалится. — Скоро отмучаешься, — улыбнулся он и, снимая со спинки стула свой пиджак, надел его, — осталось всего-то... — Три недели, — подсчитала за него Эдит, и потом чуть более строго напомнила, — три недели, а детская кроватка до сих пор не собрана. Джеймс кинул на Хельмута взгляд с мольбой о помощи – кто сможет спасти его, кроме верного друга? Только комета, которая врежется во все магазины детских товаров в округе и принесёт ему счастье. — Мы как раз хотели собрать её сегодня вечером, - соврал Хельмут, наливая себе в чашку зеленый чай, — взять инструменты, бутылочку вина... — И ударить себе по пальцам, а потом ехать в больницу в три ночи, — прошептала Эдит, — на инструменты я согласна, а вот с бутылочкой... — Торжественно клянусь, что это будет маленькая бутылочка, — пообещал Хёрберг, прикладывая правую ладонь к сердцу, — такая маленькая, что мы даже не заметим, как она кончится, и... — И за второй не пойдёте! Джеймс засмеялся, а Хельмут нахмурился и, отпивая свой чай, что-то пробурчал себе под нос. — Сегодня вечером, — улыбунлся Джеймс и, протягивая свою руку через стол, коснулся пальцев Эдит, — всё будет готово. Ты даже не успеешь удивиться, как быстро мы всё сделаем. — Я надеюсь на это, — с тёплой улыбкой сказала та, переплетая его пальцы во своими, — я бы тебя сейчас поцеловала, но, извини, очень сложно вставать. Джеймс поднялся со стула и, подойдя к жене, нежно поцеловал её в макушку. — Фе, хватит вам, — тут же отвернулся Хельмут, — иначе стошнит тут меня! — Не будь такой букой, когда-нибудь и ты будешь целовать при нас свою жену, и, я уверена, мы ничего тебе не скажем. — Если это только будет не на нашей кухне! — крикнул Джеймс из коридора. — Я подумаю над этим, — Хельмут кивнул в ответ и, соскакивая со стула, прошёл в прихожую, — может, я дождусь вашей дочери, и тогда... — Фу, Хельмут, — тут же осадила его Эдит, проходя за ним, — это будет мезальянс! — Я не дам согласия на такой брак! — запротестовал Джеймс. — Я не буду спрашивать разрешения! — засмеялся Хельмут и, глянув на часы, прошипел, — чёрт, снова опоздал. Ну и устрою я своему Консильери... — Бернштейн уже не так молод, Хельмут, — напомнил ему Мюллер, — он тоже многое забывает... — Спасибо, конечно, что сравнил меня со старичком, — заметил Хельмут, поправляя свой галстук в зеркале, — но я младше тебя, насколько ты помнишь. Эдит закатила глаза. — Тебя подвезти сегодня на работу? Сегодня со мной Ройсс. — Я бы не отказался. Эдит подала Джеймсу забытую на столе сумку и, улыбнувшись, спросила: — Много на сегодня назначено? — Три операции, — вздохнул Мюллер, — ничего сложного, вечером я буду вовремя. — Я знаю, — Эдит, встав на цыпочки, поцеловала его в губы, — я люблю тебя. Джеймс расплылся в улыбке и, уже стоя на пороге, сказал: — Я тебя тоже. Не давай Хелене кофе, помнишь? Эдит улыбнулась и, закрывая дверь, прошептала: — Это Элизабет, дурачок. Спустя пару часов после ухода Джеймса над городом собрались тучи. Эдит, наливая себе чашку чая, выглянула в окно. Не предвещая ничего хорошего, сизые облака нависали над ней огромной непробиваемой громадой. Решив, что в такой день выходить на улицу не стоит, она вернулась к столу и, присев на краешек стула, закрыла глаза. Неожиданно на столе прозвенел телефон. — Хельмут, — усмехнулась она, увидев забытую папку с бумагами, — только он может быть настолько невнимателен. Трубку Эдит подняла сразу же – звонивший не представился и, лишь кинув быстрое "здравствуй", тут же начал тараторить: — Ты посмотрел бумаги про Сербию? Там должна быть какая-то зацепка, по я не пойму, что именно это может быть... — Извините, но это не мистер Хёрберг, — поспешила объясниться Эдит, — он забыл свой телефон у меня сегодня утром. — А-а-а, — многозначительно разнеслось на другом конце провода, и с едва различимым акцентом собеседник спросил: — Так вы его очередная девица? Странно, что он забыл телефон, — подменил звонивший, — обычно он всегда носит его с собой. Прямолинейность собеседника немного задела Эдит. — Я скажу мистеру Хёрбергу, что вы звонили, только, пожалуйста, скажите, что именно мне следует ему передать. — Скажите, что звонил Виктор, — с громким вздохом ответили на том конце провода, — пусть перезвонит мне как можно быстрее, это важно. — Хорошо, — кивнула Эдит, — я всё передам. Собеседник ушел по-английски – даже не попрощавшись, просто положил трубку. Вздохнув, Эдит взяла в руки папку и телефон и, надев балетки, вышла на улицу. Прохладный ветер тут же окутал её холодом и гнетущей атмосферой надвигающейся грозы. Не заостряя внимания на погоде, Эдит лишь посильнее запахнула куртку и, пройдя пару метров, поймала такси. — Вы к кому? — К мистеру Хёрбергу, — ответила Эдит, устало облокачиваясь на стойку регистрации, — меня зовут Эдит Мюллер. Сначала показавшаяся ей недружелюбной женщина улыбнулась и, нажав на кнопку, которую не было видно за стойкой, сказала: — Это к мистеру Хёрбергу, миссис Мюллер. Уже через пару минут к ней вышел Хельмут и, чуть испуганно спросил: — Что случилось? У тебя всё хорошо? — Было, пока я не поняла, что ехать к тебе надо на семнадцатый этаж, а лифт не работает, — со смешком сказала она, заставив Хельмута покраснеть, — я принесла твои бумаги, ты забыл их утром. И телефон. — Неужели! Я думал, что снова потерял их где-то... — Я рада, что приношу тебе счастье, — улыбнулась Эдит, — тебе звонил Виктор, просил перезвонить. — Ну сколько можно, — тот закатил глаза, — я что, ребёнок? Кстати, у меня сейчас перерыв, отвезти тебя домой? — У меня в водителях сам Дон Германии? Хельмут засмеялся и, отдавая секретарше бумаги, обворожительно улыбнулся: — Только сегодня и только для тебя. Быстро набирая скорость, автомобиль мчался по улицам Берлина. Хельмут лишь изредка постукивал пальцами по рулю, а сидевшая рядом Эдит блаженно закрыла глаза, представляя, как приедет домой, наберет ванну и... — У вас с Джеймсом все хорошо? — тихий вопрос заставил Эдит резко открыть глаза. — Он тебе что-то рассказывал? Хельмут покачал головой: — Нет. Иначе я бы не спрашивал. — Я не знаю, — вздохнула та, — вроде всё хорошо, но... Что-то скребётся внутри меня, будто он что-то от меня скрывает... Или кого-то, — задумчиво заметила она, глядя в окно. На Фургер-штрассе снова образовалась пробка. — Не думаю, что у него кто-то есть, — поспешил опровергнуть эту теорию Хельмут, — ты же знаешь, у него на свете есть только две любви – ты и его работа. Эдит улыбнулась: — Возможно, ты прав и я просто себя накручиваю. — Уверен, так оно и есть. Вот увидишь, как только ты родишь, всё образуется... Светофор заморгал и, показывая зелёный, позволил потоку машин тронуться с места. Хёрберг, вдавив педаль газа в пол, выехал на Бюргер-штарссе. Большая чёрная машина появилась рядом с ними слишком неожиданно. Заметив её в последний момент, Хёрберг попытался было опередить её, но не тут то было – водитель словно не хотел пускать его вперёд, то и дело перестраиваясь из ряда в ряд за его автомобилем. — Чёрт, что это за хрень? — в сердцах выкрикнул Хельмут и, быстро объехав машину, перестроился в первую полосу. — Так-то лучше. — Хельмут, машина! — прокричала Эдит, хватаясь за ручку двери. Автомобиль впереди, подняв пыль, встал поперёк дороги. Хельмут не успел затормозить – резко вильнув вправо, он врезался в предохранительный забор. Вывернув руль почти до предела, Хельмут прикрыл лицо и, стараясь стабилизировать машину, вновь вильнул ей, но только влево. Из стоящей поперёк машины раздался выстрел. Не справляясь с управлением, Хёрберг снова дёрнул руль; съехав на обочину, автомобиль перевернулся прямо на дороге и, проехав пару метров на крыше, остановился. Из машины не донеслось ни звука. — Эдит, — закашлялся Хельмут, толкая женщину, — Эдит, очнись... Окровавленными руками он нащупал её пульс – слабый, но достаточно чёткий, он словно церковный колокол пробил у него в голове тринадцать раз. — Эдит, — громче позвал он, пытаясь приподнять её голову, — Эдит, очнись, ну же... Женщина молчала. Вдалеке закричала сирена скорой. — Женщина, на вид лет двадцать пять, сильная черепно-мозговая травма, потеря крови, открытый перелом ноги, повреждение внутренних органов, тридцать пятая неделя беременности, — громко зачитывала карту парамедик, — в операционную, срочно! Словно в тумане Хельмут, отделавшийся лишь сломанной рукой и треснувшим ребром, бежал за каталкой и, держа Эдит за окровавленную ладонь, что-то шептал. — Зовите анастезиолога, травматолога и акушера, — скомандовал молодой врач, который в отделении первой помощи принял Эдит у парамедиков и, снимая с неё кислороднуюю маску, обратился к растерянному Хельмуту: — Ваша жена очень слабая, мы не уверены в исходе операции, — он поднял её веки и, посветив фонариком, тут же записал что-то в карту, — кто у вас в приоритете? — Что, простите? — в недоумении спросил тот, ощущая, как земля уходит из-под ног. — Мать или ребенок? — твёрдо спросил врач, набирая какой-то раствор в капельницу. — Я... я не знаю... — прошептал он, не отрывая взгляда от Эдит. — Спасайте обоих. Врач кивнул, и буквально через минуту в отделение скорой помощи примчалась медсестра, которая схватила Хельмута за рукав и, вытаскивая его оттуда, потащила к стойке администрации: — Мне нужны данные вашей жены, — протараторила она и, подавая стакан воды, постаралась его успокоить, — не волнуйтесь, сосредоточьтесь, с ней всё будет хорошо. Хельмут лишь кивнул и, взяв дрожащими руками стаканчик с водой, облокотился о столб. — Группа крови? — Вторая отрицательная, — без запинки ответил он. — Вы ей приходитесь?.. — Друг. Медсестра кивнула: — Её имя и фамилия? — Эдит... — Хельмут зажмурилс, крепко сжимая кулаки, — Эдит Мюллер. Глаза медсестры тут же округлились: — Это случайно не жена доктора Джеймса Мюллера? — Он здесь? Где он? Я должен с ним поговорить! — Хёрберг поставил стакан на столик, чуть не расплескав воду, и ринулся в сторону операционных. — Постойте! — хрупкая на вид медсестра цепко схватила его за рукав, — у него двадцать минут назад началась операция. Не в силах больше держаться на ногах, Хельмут сел на стул около стойки информации и, спрятав лицо в ладонях, замолчал. — Всё будет хорошо, я уверена, — успокоила его она, — ею занимается мистер Беррет, он лучший... — Спасибо, — прошептал Хельмут, — спасибо... Что мне стоит делать? — Только ждать. Операция Эдит длилась вот уже четыре с лишним часа, и пока ни один врач не вышел оттуда – лишь новые и новые хирурги заходили туда и, переоблачаясь в боевую одежду, брали в руки скальпель. Что происходило за дверями, Хельмут не понимал и понимать не хотел – главным было то, чтобы потом, после того, как весь этот кошмар закончится, оттуда появилась Эдит и, снова лучезарно улыбнувшись, сказала бы, что всё хорошо. За время ожидания он уже успел позвонить в офис. Отправив своих лучших агентов на расследование случившейся трагедии, узнал, что эта была вылазка немецких Синих – поняв, что Дон Германии не взял с собой охрану, они выехали за ним вслед и, решив столкнуть машину с дороги, успешно с этим справились. Только они не учли одного факта – его машина была праворульной, и основной удар пришелся на сторону Эдит. Дверь, ведущая из крыла операционных, резко открылась, и к Хельмуту вышел Джеймс – широко улыбаясь, он подошёл к стойке информации и, расписавшись в карточке, наконец поднял на него глаза. Вечно улыбающиеся и смеющиеся, за мгновение они наполнились страхом. — Что произошло? — Джеймс подлетел к Хельмуту. — Как ты? Где ты, чёрт возьми, был? Хёрберг молчал и, глядя на друга, из последних сил держался – сказать ему о том, что произошло, сейчас, или подождать конца операции? Или, быть может, он узнает это от медсестры, которая принимала его с Эдит?.. — Хельмут! — Джеймс дергал его за плечо. — Что произошло? Он только отрыл рот, как вдруг дверь операционных снова открылась, и оттуда медленно вышел доктор Беррет. Заметив издалека Хёрберга, он тут же направился к ним и, представившись, сказал: — Мы сделали все что могли, мистер Хёрберг... — Что произошло?! — резко прокричал Джеймс, заставив замереть почти всю комнату ожидания, и, с надеждой глянув на друга, переспросил уже тише: — Хельмут... Он выдохнул. — Эдит завезла мне бумаги на работу, — дрожащим голосом ответил он, — и я решил завезти её домой, но на пути... — он сглотнул. — Мы попали в аварию. Моя машина ударилась об ограждение, перевернулась, и... Дальше он говорить не смог. Не до конца понимая происходящее, Джеймс глянул на Беррета. — У вас родилась девочка, — сочувственно сказал он и, положив руку ему на плечо, добавил, — но ваша жена очень слаба... Боюсь, больше мы не в силах ничего сделать. Джеймс резко выдохнул. — Держитесь, мистер Мюллер. Держитесь. Эдит лежит на больничной кровати и, еле дыша, заплывшими от крови глазами смотрит в потолок. Она понимает, знает, что умирает, и единственное, чего она хочет – увидеть Джеймса. В последний раз коснуться его ладони и попросить прощения за то, что не сдержала своей свадебной клятвы – быть с ним до самого конца его дней. Опустив взгляд вниз, она наконец различает его черты – русые волосы, длинные холодные пальцы, сжимающие её руку, и этот настороженный взгляд – стараясь запомнить каждую его линию, черту и просто силуэт, она морщится от боли и, кое-как стаскивая кислородную маску, сипло говорит: — Прости меня... Кажется, он плакал. — Мне на за что тебя прощать, — Джеймс аккуратно целует её ладонь, — ты лучший человек в моей жизни. — Тогда... — Эдит кашляет. — Тогда найди свет снова, я прошу тебя... Найди то, что поможет тебе жить дальше... — Я никогда не смогу забыть тебя, — голос Джеймса дрожит, — даже не думай о таком... Она будто его не слышит: — Я не хочу, чтобы Хелена росла как я, без матери... Джеймс срывается и, вытирая слезы, лишь смотрит на Эдит. — Пообещай мне... Голос Эдит срывается, и Джеймс, не в силах смотреть на это, снова надевает на неё кислородную маску, но женщина тут же заходится хрипящим кашлем – изо рта выливается струйка крови и, стекая по её шее, оставляет на ней ярко-алую полоску. — Пообещай... Позаботься о нашей дочери. Пообещай... — Эдит, я... — Пообещай, — настраивает та, и ему не остаётся ничего, кроме как сказать ей "да". — Хорошо, — шепчет она и, положив руку на кровать, закрывает глаза. Она запомнила его. Навсегда. В отделении новорожденных тишина. И Джеймс, стоя у большого окна, лишь прислоняет к нему ладонь. — Ваша – третья справа, — грустно говорит медсестра, стоя рядом с ним. — Я знаю, — отвечает тот и, глядя на спящую малышку, улыбается. Кажется, принцесса махнула ему ручкой. Эдит умерла через три дня, так и не приходя в сознание. Врачи говорили, что больной организм просто не справился, что ей нужно было больше времени, но Джеймс знал, что ничего бы не изменилось. ИВЛ всё так же гудела рядом с ней и, подобно маленькому дракону, пускала едва заметный дым, а он сидел рядом и читал ей вслух "Тэсс из рода Д'Эбервилей" и, переворачивая страницу за страницей, добрался до последней главы. Эдит тоже добралась до конца. Без одной минуты полночь она вдруг перестала дышать – резко и неожиданно, так и не выйдя из комы, её сердце остановилось, и врачи, прибывшие через минуту, уже через четыре фиксировали смерть. Снимая маски, они лишь молча проходили мимо него и, стараясь не поднимать головы, отводили взгляд, словно боясь какого-то укора с его стороны. Но его не было. Он знал, что она была обречена. Игра в ложь и надежду была слишком привлекательна для него, ведь так он верил в то, что однажды его Эдит откроет глаза и, улыбаясь, встанет с больничной кровати. Её похоронили через трое суток. Джеймс не хотел пышной церемонии с кучей скорбящих друзей и родственников, и, хотя Хельмут на это намекал, он оставлял этот вопрос без ответа, поэтому в назначенный день на кладбище не было почти никого из знакомых. Пришла лишь её старая подруга с мужем и двоюродная сестра – Никки. Джеймс знал, что именно этих людей Эдит хотела бы увидеть в последний раз. К вечеру на старом озере у кладбища Мелатен зажглись фонарики. Совсем небольшие, они плыли по воде плавно и нежно, будто так сильно любимые Эдит цветки лотоса. Джеймс Мюллер, никогда не веривший в сверхъестественное, до последнего надеялся, что эти последние цветы она увидела. Он же будет помнить их вечно. — Хельмут, у тебя всё хорошо? — аккуратно спросила у него Стейси, подходя ближе. Словно прогоняя наваждение, он кивнул и, натянуто улыбаясь, прошептал: — Всё хорошо. — Мы решили выступать завтра в час, — вздохнула Стейси, положив руку на его плечо, — ты с нами? Хельмут лишь кивает. Он не отдаст синим и Элизабет. Никогда.