The Halfway House

Сам не зная, почему, Йен нервничал перед предстоящей встречей с братьями и сёстрами. Он не раз говорил с ними по телефону, но теперь наступил первый из тех дней, на которые его соцработница запланировала личные встречи. Когда она сказала ему, что он должен хорошо себя вести, Микки, который тоже был в комнате, засмеялся.       — Он не настолько отбитый, чтобы запороть семейную встречу, — и добавил, хмыкнув: — Пока что. Как ни странно, соцработнице это смешным не показалось.       — Тебе не стоило бы общаться с такими, как Микки, — сказала она Йену, совершенно не заботясь о том, что Микки всё слышит, — Тебя ни за что не усыновят, если начнёшь брать с него пример. Йен усмехнулся, почему-то чувствуя странную уверенность в себе.       — А с чего вы взяли, что я хочу, чтобы меня усыновили? — спросил он её, и Микки выдал ещё один смешок, подмигнув Йену за её спиной. Она предпочла оставить без ответа это заявление, наверное, потому что ей хотелось как можно скорее убраться подальше от Микки. Ничего удивительного — распространённое желание среди местных обитателей. Они встретились в каком-то парке — видимо, предполагалось, что свежий воздух должен пойти им на пользу, да и погода была не такой уж дерьмовой, несмотря на то, что небо слегка подзатянуло облаками. Воздух показался непривычно густым, когда Йен выбрался из машины, нервно пожёвывая нижнюю губу. Он понимал, что это глупо, что это его семья, но всё равно не знал, как должен себя вести. Не знал, что должен чувствовать. Он пытался заставить себя мыслить как Микки, пытался представить, как вёл бы себя на его месте кто-то настолько же непробиваемый. Хотя, наверное, Микки просто сказал бы ему что-нибудь вроде "блять, да уймись ты, это же твоя семья, дебил". Но всё его волнение сошло на нет, когда он увидел бегущую к нему Дебби. Он прибыл позже всех — как водится — и при взгляде на их улыбающиеся лица почувствовал, как всё внутри него успокаивается. Появилось ощущение, что всё остальное блекнет, не важно, что они больше не живут вместе, они вместе сейчас — и это единственное, что имеет значение. Когда с объятиями было покончено, всё вдруг стало как обычно, как должно быть — так, как было до тех пор, пока их не разлучили. Карл увлечённо вдавливал муравьев в грязь большим пальцем, Лип пристроился рядом с Йеном и они курили одну сигарету на двоих, Фиона заплетала волосы Дебби.       — Ну что, в каких вы домах? — Фиона первой нарушила молчание — как обычно, она всегда считала, что должна брать всё в свои руки, — Я у одной пожилой пары, они вроде как даже милые.       — Я у инопланетян, — сказал Карл. Ему было всего пять, так что это было простительно. Комментировать его заявление никто не стал.       — Я у одной тётеньки, её зовут Джессика, — сказала Дебби, — она хорошая, и у неё есть пёс, его зовут Тоби, он такой странный, типа колли, но тоже очень милый. Она расплылась в улыбке, поворачиваясь к Фионе, чтобы посмотреть на её реакцию.       — Блин, повезло, у моих только кошки, — скривился Лип, — я ненавижу кошек. Вообще-то если бы он сказал, что у него настоящая фобия, это было бы ближе к правде. Все выжидающе уставились на Йена, он только пожал плечами.       — Я в приюте, — сказал он как можно безразличнее, — Была одна семья, но мы не сошлись. Он не стал говорить, что не хочет, чтобы его брали в семью, потому что боялся, что его не поймут. И это предположение подтвердилось, когда Фиона подошла к нему и бережно взяла за руку, заглядывая в глаза грустным и чуть виноватым взглядом.       — Ты обязательно найдёшь место, которое тебе подойдёт. Она смотрела на него так, будто ждала от него, что он скажет, что никто не подойдёт ему лучше, чем его собственная семья, как будто ей нужно было это услышать, но Йен не знал, как подобрать слова. И тем более он не знал, как объяснить ей, что уже нашёл место, которое ему подходит, и это место — в маленькой, тесной комнате рядом с неопрятным соседом, который слишком много матерится. Не знал, как объяснить, что ему подойдёт какое угодно место, если в нём будет Микки. Да он и сам не знал, почему так в этом уверен, и не хотел об этом думать. Остаток дня прошёл как будто в тумане, он не смог бы точно сказать, чем они занимались всё это время. Всё, что он знал — это то, что пока он был в этом парке, со своими братьями и сестрами, и всё было так правильно, ровно так, как и должно быть, но в то же время невероятно непривычно. Он не мог перестать гадать, как бы всё было, если бы Моника их не бросила, если бы Фрэнк был в состоянии о них позаботиться, если бы их не забрали соцслужбы. Потом он пытался представить, что сейчас с их родителями, и что он почувствовал бы, если бы снова их увидел. Он не знал, и даже не был уверен, что хочет их когда-либо снова увидеть. По крайней мере Монику. Да, он совершенно точно не хотел больше с ней встречаться. Когда приехала приёмная мать Карла, чтобы его забрать, он начал вопить, пинаться и кривляться так, что на них оборачивались прохожие, но это было так в духе Карла, и Йен обнаружил, что улыбается. Когда они прощались, все всплакнули, даже Лип — все, кроме Йена. Он дал Дебби и Фионе заключить себя в долгие крепкие объятья, расцеловать в щеки, долго махал на прощание, как будто ему очень грустно — и в общем-то, так и было, но плакать он не мог, потому что не мог перестать думать, что на это сказал бы Микки — Микки ненавидел, когда кто-то плачет. Особенно Йен. Любая мысль неизбежно приводила к Микки. И Йен не знал, почему. Он не рассказал о нём семье, сохранив всю информацию о нём внутри себя, как самый большой секрет. Ему казалось, что что-то разобьётся, разрушится, если он расскажет им про Микки. Что если бы он сказал им и Микки узнал бы об этом, это бы всё испортило. Он понимал, что это глупо, нелогично, но ему вроде как нравилось быть единственным, кто знает что-либо о Микки. О его лучшем друге. Ещё он объяснял это себе тем, что Лип, например, слишком умён, чтобы ему рассказать. Он бы догадался, что Йен не просто хочет быть другом Микки, догадался бы, что Микки был всем, о чём он думал, что он просто был всем. А Йен не смог бы объяснить, почему это так, он и себе этого не мог объяснить, даже не пытался. Он только знал, что он чувствует, и ещё знал, что если кто-нибудь об этом узнает, то ему обязательно скажут, что он ещё слишком маленький, чтобы о таком думать. Слишком маленький, чтобы переживать из-за такого. Да просто слишком маленький. Но Йену так не казалось, наоборот, он был уверен — всё, что происходит, очень правильно — именно так, как и должно быть. Никогда в жизни он не был ни в чём так всецело и твёрдо уверен. Его отправили в ещё одну семью вскоре после начала учёбы, и это заставило его почувствовать себя странно оторванным от жизни, несмотря на то, что это было совсем недалеко от приюта и он всё ещё продолжал ходить в ту же школу. Но это было странно, как-то неправильно — видеть Микки только в школе, и после этого не оставаться с ним наедине в их тесной приютской комнате. Йен всегда думал о времени, проведённом в приемных семьях, как о времени, когда рядом не будет Микки, когда его будет не хватать. В этот раз он не должен был скучать по Микки, потому что они виделись, и он всё ещё был недалеко. Но Йен всё равно скучал, потому что это было не то. Когда они виделись только в школе, не чувствовалось той близости, которая между ними была, они даже почти не разговаривали — просто встречались время от времени на переменах, чтобы покурить на скамейке бок о бок. Единственное, чего Йен никак не мог понять — это чувствует ли Микки то же самое. Не мог понять, скучает ли Микки по нему, замечает ли он вообще его отсутствие. И это незнание было хуже всего. Это было как пытка и разъедало его изнутри. Но это не значит, что у него хватило бы смелости спросить об этом Микки. А даже если бы и хватило — не факт, что Микки ответил бы ему, а не просто, например, побил бы его за дурацкий вопрос. Все его невысказанные вопросы нашли ответ однажды, когда он сидел на их обычной скамейке и Микки, неспешно подойдя к нему, уселся рядом. Моросил мелкий дождь, воздух был влажным и тяжелым до боли в лёгких. Микки протянул Йену наполовину скуренную сигарету и Йен жадно затянулся. Микки, не глядя на него, закурил новую и уставился куда-то в пустоту.       — Тащи свою задницу обратно в Полудом, — сказал он вдруг, кажется, неожиданно для самого себя, — Они там начинают пиздеть, что у меня в комнате койка пустая и надо подселить кого-то из новичков, мне на хер не сдалось зависать с каким-нибудь ебучим нытиком. Йен почувствовал, как улыбка начинает расползаться по лицу и заметил, как Микки слегка усмехнулся, покосившись на него. Потому что они оба знали, что Микки подошёл ближе, чем когда-либо, к тому, чтобы сказать, что ему не хватает Йена. А через пару часов они в ноль убрались алкоголем, стащенным у приёмных родителей Йена, и потом Микки, грубовато взвалив его на плечо, тащил его до дома. Йен не знал, почему Микки это делает, но не жаловался. В тот момент ему казалось, что все его конечности сделаны из свинца — он никогда раньше не напивался. Он смутно помнил, как прежде чем вырубиться, пьяно бормотал что-то про свой день рождения — накануне ему исполнилось одиннадцать, а он даже не вспомнил об этом до того момента. И он решил, что ему, должно быть, почудилось странное прикосновение к губам за мгновение до того, как он провалился в бессознательное состояние — он не знал, чем это ещё объяснить. У него не было сил утруждаться, чтобы объяснить приёмной матери, почему его вырвало в её новую вазу. Разберётся как-нибудь сама. Он снова был в Полудоме с Микки на следующий день.