The Halfway House

Микки нравилось пить, это Йен понял уже давно, но несколько раз в году он делал это с особым усердием. Рождество, день рождения Мэнди, его собственный день рождения. Ну, и день рождения Йена тоже стал одним из таких особо алкогольных дней. Свои дни рождения Микки не особенно любил — не любил подарков, не любил напоминаний о том, что он взрослеет, о том, что всё меняется. Йен уже давно пришёл к выводу, что Микки не любит перемен, его мозг просто не знает, как с ними справляться. И Йена это устраивало, потому что это помогало держаться за мысль, что Микки не собирается его оставлять. В их комнате в Полудоме всё оставалось так, как было, когда Йен впервые переступил её порог. Конечно, кое-что добавилось: стало больше прожжённых окурками дырок в полу, пятен на стенах, но в целом ничего не менялось. Ничто здесь не указывало на то, что они росли физически или внутренне. Это была просто обычная комната. Иногда Йену она казалась чем-то вроде клетки, время в которой просто застыло. По ночам, когда он лежал в своей кровати, прислушиваясь к наполняющему тишину мягкому храпу Микки, он любил представлять, что за стенами комнаты не существует окружающего мира. Что во всём мире есть только он и Микки. Почему-то ему нравилось притворяться, что это так. На один из дней рождения Микки Йен подарил ему открытку — просто потому что у него было немного денег и потому что он хотел посмотреть, что Микки сделает. Микки сказал, что это пиздецки тупо, но только потому, что он не думал, что Йен заметит, как он убирает эту открытку, прячет её среди своих вещей. Микки нравилось притворяться, Йену нравилось давать ему такую возможность. Таким образом у них получалось существовать в какой-то странной гармонии друг с другом. Наступил тринадцатый день рождения Йена, и это был день, когда он наконец сломался. Он так долго держал всё в себе, так долго отрицал всё, что жизнь превратилась в сплошное притворство. Но притворяться было делом Микки, а Йен больше не хотел этого делать. Он был теперь подростком, тринадцатилетним. Для кого-то несчастливое число, но с удачей Йен всегда был в странных отношениях. Микки говорил ему, что быть подростком значит привыкать делать вещи, которых раньше никогда не делал и быть кем-то, кем раньше не был. В том, что собирался сделать, Йен винил этот совет, а также самого Микки и сам факт его существования. Не то чтобы он рискнул обвинять его вслух, конечно, за такое вполне можно было бы получить по морде. Это при условии, что Микки его вообще не убьёт.       — Микки? — позвал Йен, перекатываясь на бок и пытаясь разглядеть в темноте его силуэт.       — Что? Микки уже засыпал, это стало ясно по легкому оттенку раздражения в его голосе. Йен мог читать его как открытую книгу, он знал Микки лучше, чем Микки знал себя, лучше, чем знал себя самого. И он надеялся, что это не просто так, что это должно хоть как-то окупиться. Он готов был сдать назад, услышав раздраженные интонации в голосе Микки, но он знал, что должен спросить.       — Как узнать, если ты гей? — он прикусил губу, увидев, как Микки замер. Йен быстро отвернулся и уставился в потолок, как будто это защитит его, если Микки решит надрать ему зад. Он не знал, был ли Микки гомофобом, знал, что многие здесь были, но про Микки не знал.       — Что? — на этот раз его голос заставил Йена вздрогнуть. Он не был уверен, но звучало это так, как будто Микки сам совершенно не понимает, что должен чувствовать. В одном слове было заключено столько разных эмоций, что Йен почувствовал, как его сердце начинает сбиваться с ритма. Или это сбилось дыхание. Он не знал. Он вообще мало что соображал в тот момент.       — Как это узнать? — снова спросил он, не отрывая глаз от потолка, хотя он и знал, что Микки сейчас неотрывно смотрит прямо на него, чувствовал на себе его прожигающий взгляд. Это нервировало его, но взглянуть на Микки было слишком страшно, слишком страшно увидеть отвращение в его глазах. Но отступать было поздно. Он уже задал вопрос, и больше всего на свете хотел получить ответ.       — Просто поймёшь и всё, — ответил наконец Микки, и это прозвучало осторожно, как будто он не хотел на самом деле произносить этих слов. Йен удивился, он вообще не ожидал, что Микки ответит, надеялся, но не ожидал. — А что? Йен ещё сильнее прикусил нижнюю губу, судорожно размышляя над ответом. Они никогда не лгали друг другу о важных вещах. Нет, были, конечно, какие-то невинные обманы, небольшие недомолвки, но они никогда не лгали по-настоящему. По крайней мере, Йен не лгал Микки. Микки слишком многое значил для него, Микки заслуживал большего, и Йен не мог начать лгать ему сейчас.       — Просто я думаю, что я, может быть, гей, — сказал он, переставая дышать. После нескольких долгих минут — в конце концов, это был его день рождения, не самый удачный день, чтобы быть убитым своим лучшим другом — он услышал шорох простыней, услышал, как Микки шевелится, и зажмурился, ожидая неминуемого удара. Этого не случилось. Кровать качнулась, когда Микки примостился на ней рядом с Йеном.       — Простой способ проверить, — сказал он странно надломившимся голосом. Йен чуть не свалился с кровати, когда почувствовал сквозь пижамные штаны, как ладонь Микки ложится на его член. — Посмотрим, встанет ли у тебя. После этого Микки немного оттянул резинку своих трусов и направил руку Йена к собственному члену. Йен лежал, зажмурившись, почти не дыша, ему было слишком страшно открыть глаза, слишком страшно разрушить это, обнаружить, что всё на самом деле происходит в его воображении. Он вздрогнул, когда его пальцы сомкнулись вокруг мягкой плоти Микки. Микки не был твёрдым, Йен знал, что не будет, но ему вроде как хотелось, чтобы был. Было интересно, как бы это ощущалось.       — Ну да, — сказал Микки спустя минуту, чувствуя сквозь ткань, как Йен напрягается, — ты гей. И он сказал это так просто, так беспристрастно — не так, словно в этом есть что-то плохое, а просто констатировал факт. А ведь Йен был абсолютно убеждён, что Микки его возненавидит. И у него всё ещё не хватало смелости пошевелиться. Он просто ждал, ждал, что теперь Микки оттолкнёт его, чтобы вернуться на свою кровать. Но Микки тоже не двигался с места, и они просто лежали рядом, продолжая держать руки друг у друга между ног.       — Микки? — еле слышно позвал Йен, и в этом был невысказанный вопрос. Он даже не знал, о чём спрашивал. Просто о чём-то. У Микки, похоже, как и всегда, был ответ. Он придвинулся чуть ближе, и ухо Йена обожгло его дыханием, когда он приблизился к нему губами.       — С днём рожденья, рыжий лобок. — в этот раз его голос уже по-настоящему подрагивал, и это было настолько горячо, что у Йена просто не хватило бы никаких слов, чтобы описать это. Рука Микки скользнула под резинку его штанов, и Йен издал странный всхлипывающий звук, когда пальцы Микки обхватили его член. Они были холодными, но в тоже время почему-то как будто обжигали. Это было странно, но это заставило его захотеть большего, придвинуться ближе к Микки. Микки медленно подался ему навстречу, и Йен почувствовал его зубы у себя на шее, этот укус подтолкнул его к действиям, заставил начать повторять движения Микки. Микки не отпускал его, не разжимал зубы, и Йен подумал, что это было попыткой заглушить задыхающееся утробное рычание, рвущееся из груди Микки при каждом выдохе. Честно говоря, Йен вряд ли слышал звуки лучше этих за всю свою жизнь. Микки кончил первым, его рука на мгновение остановилась, замерла, прежде чем сжаться крепче и возобновить движение, и Йен запрокинул голову в беззвучном крике. Ему казалось, что все его эмоции, всё, чего он когда-либо хотел — всё льётся через край, но в то же время не перестаёт наполнять его, распирая изнутри. Микки засмеялся куда-то ему в шею, и Йен почувствовал точечное прикосновение его языка, как будто он пробовал на вкус тонкий слой пота, которым — Йен знал — была покрыта его кожа, но в следующее мгновение, почувствовав слабое жжение, он понял, что на самом деле Микки слизал маленькую капельку крови, выступившую на месте укуса в основании его шеи. Он заулыбался, надеясь, что в темноте Микки не заметит его улыбки. Интересно, понимал ли Микки, что только что практически пометил Йена как своего. По крайней мере, ощущалось это именно так. Он думал, что Микки уйдёт, вернётся на свою кровать, но он этого не сделал. В своей очаровательной манере он вытер липкие пальцы о пижамные штаны Йена и остался лежать на месте.       — Ты же понимаешь, что ты труп, если об этом кто-нибудь узнает? — его голос был сонным и слегка охрипшим. Йен кивнул — хотя Микки и не мог видеть его в темноте, он мог это почувствовать.       — Так ты тоже как я? — он не мог не спросить этого, ему нужно было знать. — Ты гей?       — Что я говорил насчёт тупых вопросов? — фыркнул Микки. Видимо, это было "да".       — Хорошо, — сказал Йен прежде, чем смог себя остановить и заухмылялся как дурак, когда Микки подавил смешок. Йен уснул, чувствуя, как Микки, зарывшись лицом в его плечо, цепляется пальцами за его бедро, сжимает кожу, как будто ему нужно за что-то держаться. Йен совсем не был против, с чего бы? Он в жизни не спал так сладко. Если не считать панической мысли, бившейся на задворках сознания — он боялся, что после этого что-то может измениться. Всё может измениться. Так и случилось, но Йен не сказал бы, что всё изменилось в худшую сторону. Для всего остального мира всё осталось по-прежнему, да и вообще особенной разницы не чувствовалось. За исключением того, что теперь Микки время от времени мог зажать его в углу за школой, сунуть руку ему в штаны и заставить кончить — быстрее, чем Йен вообще успевал сообразить, какого хера происходит. Это всегда было быстро, грязно и немного больно — из-за зубов Микки, снова и снова впивающихся в его кожу, чтобы приглушить стон. Йен совсем не возражал. Ему было всё равно, что у него остаются метки на шее и множество ссадин на плечах из бёдрах — полумесяцем по форме ногтей Микки. Он совсем не возражал, так же как Микки, кажется, не возражал, когда Йен в отместку кусал его так сильно, как только мог в основание шеи — достаточно сильно, чтобы оставить след, достаточно, чтобы сделать его своим. И Йен надеялся, что навсегда. Хотя вообще, как и всегда, будущего для них словно не существовало. Никаких перспектив. Они словно находились в какой-то герметичной капсуле, надёжно спрятанные от всего остального мира. Но Йен был рад, что они спрятаны вместе — что бы ни случилось потом, оно того стоило. Конечно, в глубине сознания по-прежнему свербил ноющий вопрос — чувствует ли Микки то же, или ему просто так удобно. Иногда он думал, что чувствует. Потому что если бы нет, по ночам, кончив, он уходил бы на свою кровать, но вместо этого он оставался в кровати Йена, вжимаясь лицом в его шею или плечо, по-собственнически вцепляясь ногтями в бедро Йена, раздирая старые ссадины, не давая им ни единого шанса зажить. Чем ближе они становились физически, тем больше Йен чувствовал в себе уверенности. Поначалу он просто повторял всё за Микки, боясь сделать что-нибудь неправильно и оттолкнуть его от себя. Но постепенно этот страх уходил, и на его место заступало желание заставить Микки полностью раскрыться. Кончив, Микки всегда полностью расслаблялся — больше, чем позволял себе расслабиться в какое-либо другое время. И Йен говорил себе, что его желание видеть Микки в таком состоянии основано на том, что Микки это идёт на пользу, что он просто хочет помочь Микки почувствовать себя лучше. И дело совсем не в том, что ему нравится трогать Микки так же сильно, как Микки нравится, когда Йен его трогает, и уж совершенно точно не в том, что Микки вызывает привыкание, как наркотик, на который Йен официально подсел. Нет, ничего такого.       — Галлагер, ты хули творишь? — процедил Микки сквозь зубы однажды, когда Йен извернулся, наваливаясь на него и вжимая его в кровать. Микки приподнялся на локтях, пытаясь разглядеть его в темноте, и Йен в который раз поразился тому, как светятся его глаза. Он до сих пор так и не разобрался, что за сияние от них исходит, но думал, что это, наверное, и есть жизнь. Он закатил глаза и посмотрел на Микки лучшим из имеющихся в его арсенале взглядом.       — А ты как думаешь? — спросил он, прижимаясь губами к груди Микки, прикусывая один из сосков, прежде чем языком провести линию вниз вдоль его тела. Ему нравилось ощущать вкус на языке — смесь пота с чем-то ещё особенным, принадлежащим исключительно Микки. Микки откинулся на подушку, его рука скользнула по волосам Йена, и Йен вдруг понял, чего ему не хватало всё это время. Он бросил на Микки быстрый взгляд сквозь ресницы, взял его руки в свои, на мгновение завис, обводя пальцами буквы на костяшках, прежде чем положить ладони Микки себе на затылок. Охнул и подавил стон, чувствуя, как пальцы Микки зарываются в его волосы — он сам не знал, почему, но ощущение было приятным. Он никогда этого не делал, они никогда этого не делали, но Йен думал об этом, и знал, что хочет сделать, ну или по крайней мере попробовать. Всё было ради того, чтобы почувствовать что-то новое. Он заметил, как Микки вжался в кровать, когда он коснулся языком уздечки, как его пальцы сжали волосы Йена, а всё тело содрогнулось, когда Йен осторожно провёл языком вдоль вздувшейся вены. Отметил, что когда он слегка засасывает головку, Микки резко втягивает носом воздух, и это было так, что Йену приходилось притормаживать, чтобы тут же не кончить самому. Обнаружил, что от маленьких точечных движений языком Микки начинает дышать тяжелее, а от более смелых и широких у него перехватывает дыхание. Но лучшим открытием оказалось то, что если он расслабляет горло и старается заглатывать так глубоко, как только может, до тех пор, пока не зарывается носом в короткие тёмные волоски у него на лобке — тогда Микки издаёт такой звук, как будто задыхается, и слегка вскидывает бёдра, судорожно цепляясь пальцами за его волосы. И это особенно нравилось Йену — нравилось, что Микки, похоже, не очень в состоянии контролировать все эти движения.       — Блять, Галлагер, — выдохнул Микки в качестве своеобразного предупреждения. Вкус был не таким, как Йен думал, но неприятным тоже не был, он слегка подавился, но Микки это, похоже, не волновало, или он просто не заметил. Йен проглотил сколько мог, ладонью вытер оставшееся на губах, а потом прополз наверх вдоль тела Микки, улёгся на нём, не в силах сдержать самодовольной улыбки. Он ждал, глядя на Микки сверху вниз, и прошло добрых несколько минут, прежде чем Микки наконец открыл глаза.       — Думаю, мы только что открыли в тебе новый талант, — хмыкнул он, и Йен заулыбался ещё сильнее. Он честно полагал, что на сегодня на этом всё закончится, и совсем не обиделся бы, если бы Микки про него забыл, но этого не случилось. Микки, подхватив его руками за задницу, прижал его ближе к себе, и Йен почувствовал, что одного трения ему будет вполне достаточно. Он не продержался долго, потому что к тому моменту уже был слишком возбуждён. В последний момент, когда он когда он с хрипловатым стоном уткнулся лицом в шею Микки, ему показалось, что Микки слегка вздрогнул, но он не был уверен. Да и вообще трудно было думать о чём-либо, когда у него под веками разрывались фейерверки, и Микки хватался рукой за его спину, прижимая его ещё ближе, хотя, казалось бы, куда уж. После того, как он кончил, Микки откатил его на его сторону кровати, но их ноги при этом всё ещё переплетались, и почему-то это казалось чем-то странно интимным. Йен лениво ткнулся губами куда-то в челюсть Микки, и это навело его на мысль, что есть ещё одна вещь, которой они никогда не делали. Они не целовались, на это как-то никогда не было времени. Ну, или просто казалось, что его нет. Он подумал, что надо будет попробовать сделать это как-нибудь. Когда-нибудь, когда он снова будет в состоянии шевелиться. Может быть, завтра утром.       — Ты же не собираешься меня оставить? — он понятия не имел, зачем ему понадобилось испортить этот момент разговорами, но ничего не мог с собой поделать. Мысли об этом не прекращали царапаться у него внутри, напоминая о том, что когда-то он не мог предположить, что Моника уйдёт, но она ушла, о том, как он думал, что его братья и сёстры будут с ним всегда, но они исчезли. И он не был настолько удачливым, чтобы с Микки не случилось так же. Йен чувствовал, как пальцы Микки крепче сжали его позвоночник, и он не думал, что Микки собирается ему что-нибудь ответить, но почему-то это его не беспокоило. Ему было достаточно того, как Микки, пусть не говоря ни слова, но снова придвигается к нему ближе. Вроде бы, он услышал, как Микки бормочет "с чего я должен оставлять единственное, что у меня есть?" — но он не был уверен, потому что был уже наполовину в отключке. Вряд ли ему это приснилось, но даже если и так, он притворится, что нет. Потому что Йен тоже умел притворяться.