The Halfway House

Лип уехал в семью спустя две недели, потому что, очевидно, людям нравится идея усыновления ребёнка-гения. Хотя, на самом деле, надо признать, что Йен мог это понять. Когда-то он сам завидовал интеллекту Липа, но теперь почему-то перестал. Он не смог удержаться и немного поплакал, глядя, как Лип садится в машину. Он думал, что Микки стукнет его за это, потому что Микки ненавидел, когда люди плачут. Считал это слабостью. Но Микки не стал его бить, вместо этого позже он просто отсасывал ему до тех пор, пока Йен не почувствовал, что у него начинают отмирать мозговые клетки, и не стал возражать, когда Йен прижался к нему в их одноместной кровати, которая вроде как постепенно из кровати Йена превратилась в их общую. Засыпая, Йен чувствовал, как Микки кончиками пальцев гладит его по позвонкам и знал, что всё это — минет, эти прикосновения — это способ Микки сказать "я всё ещё рядом". Микки никогда не говорил ничего подобного, никогда и не скажет, но он выражал это каждым своим действием. Или, может, Йен просто научился говорить с ним на одном языке. Это уже перестало казаться таким сложным, стоило только понять, как это работает. Микки просто немножко отличался от всех остальных. Когда соцработница сообщила ему, что на следующий день его отправляют в очередную семью, он долго переминался с ноги на ногу, прежде чем войти в их с Микки комнату, потому что он не хотел говорить об этом Микки. Не хотел говорить, потому что не хотел уезжать. И не хотел даже думать о том, повлияет ли его отсутствие на то, что между ними происходит — нельзя было позволять чему-либо это разрушить. Микки слишком многое значил, то, что было между ними, слишком многое значило, даже если Микки этого и не осознавал. Как оказалось, он зря волновался, потому что Микки даже не было в их комнате. Хотя должен был быть, Йен был уверен, что он там, но его не было. И в таком случае Йен знал, где его искать. Он подумал, что, может, Микки узнал о его предстоящем отъезде и не хотел всей этой прощальной херни. Это очень в духе Микки — чтобы избежать подобных ситуаций, просто на денёк исчезнуть. И Йен не мог злиться на него за подобное дерьмо, потому что, ну, это Микки. Под моросящим дождём Йен добежал до дерева, под которым сидел Микки, но тот даже не взглянул на него. Даже когда Йен плюхнулся на землю рядом с ним. Некоторое время они молчали — у Микки, наверное, были свои причины, а Йен просто не знал, что говорить. Он всё ещё пытался понять, на что Микки злится, хотя на самом деле, сейчас он выглядел скорее подавленным, чем раздражённым.       — Знаешь, что я понял, Галлагер? — вдруг заговорил Микки, и Йену почему-то стало не по себе, — Что жизнь та ещё сука.       — Разве мы этого не знали раньше? Микки фыркнул и глубоко затянулся косяком — Йен даже не заметил, когда он успел его поджечь. А потом Микки вдруг наклонился к нему и приблизил свои губы к его. Это не было поцелуем, Микки просто выдохнул дым в его лёгкие, но Йен решил, что это считается. Ему нравилось представлять, что такие вещи считаются, тем более, если на большее рассчитывать не приходилось. Потом они опять сидели в тишине, передавая друг другу косяк. Йен разглядывал своё отражение в глазах Микки и думал, что подкуренным Микки выглядит как-то по-особенному привлекательно. А может, он выглядел как обычно. В любом случае, это было горячо. Йен ничего не говорил. Хотел бы, но он видел по выражению лица Микки, что тот вот-вот что-то скажет, и знал, что если он сейчас начнёт болтать, то Микки промолчит. Может, у Липа из них двоих и был высоченный интеллект, но Йен тоже не был лишён здравого смысла. И Микки он знал лучше, чем кого бы то ни было, и знал, как себя с ним вести.       — Меня отправляют обратно к отцу, — сказал наконец Микки, не глядя на него, вообще ни на что не глядя, просто расфокусированно пялясь в пространство. Тогда Йен понял, что всё это было не из-за него. Может, это его бы расстроило, если бы он был не в состоянии распознать нотки грусти в голосе Микки.       — Когда?       — Завтра. — Микки всё ещё не смотрел на него.       — И ничего нельзя сделать? Микки никогда раньше не говорил о своём отце. Йен знал, что он ненавидит свою мать, но тема отца вообще никогда не поднималась. Если честно, Йен вообще предполагал, что у Микки никогда не было отца.       — Нет, — голос Микки был низким и почти угрожающим, но сейчас Йен его уже больше не боялся, — эти мудаки здесь мечтают от меня избавиться, так что раз отец опять откинулся, они не упустят шанса. Микки скривился и поджёг сигарету, видимо, надеясь, что от этого ему полегчает. Йен многое бы отдал, чтобы знать, как можно помочь ему расслабиться, потому что даже сейчас, под кайфом, Микки превращался в сплошной клубок нервов, когда говорил об этом Он вообще был удивлён, что Микки поднял эту тему, но это давало понять, насколько это его на самом деле беспокоит.       — Жить с твоим отцом реально настолько плохо? — спросил он и по выражению лица Микки понял, что это, наверное, дурацкий вопрос.       — Чел чуть не задушил меня, когда мне было пять, за то, что я пролил его пиво. Сам, блять, как думаешь? — ответил Микки, поднимаясь и отходя на несколько шагов, подставляя лицо под слабую морось. Йен сам не помнил, как поднялся, но вдруг обнаружил себя стоящим позади Микки. И когда Микки повернулся к нему, у него был такой взгляд, как будто он думал, что, может быть, у Йена есть ответы на все вопросы. У Йена их не было, он не знал что сказать ему, не знал что он вообще мог бы сказать, поэтому он просто схватил Микки за затылок и притянул к себе, прижимаясь к его губам своими. Долгое время Микки не отвечал ему и Йен уже думал отступить, когда пальцы Микки впились в его бёдра, и Микки прикусил зубами его нижнюю губу и вдруг сильнее прижался к нему всем телом. Микки любил кусаться, это Йен давно уже понял. И ему это вроде как нравилось. И продолжало нравиться во время поцелуя. Нравился язык Микки, и то, как они стукаются зубами, и пальцы Микки, больно сжимающие его бедренные косточки. И в ответ он запустил свои пальцы в волосы Микки, притягивая его ещё ближе, зажмурившись, и это было так, как будто они в каком-то дурацком девчачьем кино — целуются под дождём и всё такое. Но Микки не жаловался, и Йен тоже, потому что на самом деле это было лучшее чувство на свете. Так много эмоций влилось в один этот поцелуй. Вся боль Микки и всё, что они чувствовали друг к другу. Все разочарования — от того, что их родители их бросили, от осознания того, что они, скорее всего, ничего не добьются в этом мире. И Йен почувствовал, что они оба знают, что это — единственное, что у них есть. Ничего другого у них не было, но это было, и Йен не хотел, чтобы это менялось, не мог представить, сейчас, когда он посасывал нижнюю губу Микки и Микки кусал его в ответ, — что что-то может измениться. За один этот поцелуй он почувствовал больше, чем чувствовал когда-либо, но как только они отстранились друг от друга, они ничего не говорили. Йен и не ждал, что они будут говорить. Это всё было не про них — говорить о чувствах, или там сидеть под открытым небом, глядя на падающие звёзды. В их отношениях всегда всё происходило быстро, жёстко, требовательно и без слов. Они всегда выражались скорее действиями, чем словами, но это и к лучшему. Йена это вполне устраивало. Что его не устраивало — так это понимание того, что он будет сходить с ума от беспокойства за Микки то время, что он будет со своим отцом. Даже сейчас он уже чувствовал, как потихоньку начинает сходить с ума.       — Не целуй меня больше, — предупредил Микки, но это было сказано с таким придыханием, что Йен улыбнулся.       — Не похоже, чтобы ты жаловался. Микки покосился на него.       — Ты получить что ли хочешь? Йен просто продолжил улыбаться, потому что они оба знали, что Микки не собирался его бить. Так же как не собирался жаловаться, когда Йен снова поцелует его. А в том, что это однозначно произойдёт снова, не было никаких сомнений.