The Halfway House

Йен знал, что в его приёмной семье думают, что он типа трудный подросток. Наверное, он таким и был. Если честно, ему было абсолютно плевать. Он даже не пытался запомнить имена членов семьи. Он почти ни с кем не разговаривал, просто сидел в своей комнате — с брелком в руках и болью в груди. У него не было никакой возможности получить весточку от Микки, узнать, не случилось ли с ним чего-нибудь плохого, в порядке ли он. Эта неосведомлённость убивала его больше всего и, раз уж он не мог поговорить с Микки, он не хотел говорить ни с кем другим. Он так решил, и может это было по-детски, но ему было всё равно. Йен не стал ничего делать в свой день рождения, даже не сказал своим приёмным родителям, что он сегодня. Они узнали это только тогда, когда по почте пришли открытки от его братьев и сестёр. Он просто засунул их в сумку, даже не взглянув, и продолжил пялиться в окно, стараясь не вспоминать свой прошлый день рождения. Тот, с которого всё началось, но который в некотором роде был просто началом новой главы. Что-то происходило между ним и Микки ещё задолго до того дня, но только тогда Йен понял, что Микки тоже это чувствовал. Он задавался вопросом, есть ли сейчас рядом с Микки Мэнди, и если да, то помогает ли Микки её присутствие. Размышлял, изменился ли отец Микки хоть немного, стал ли он лучше, чем был раньше. Йен почти жалел, что не знаком с этим человеком, потому что тогда он смог бы самостоятельно вынести о нём суждение. Но он знал Микки, и знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, что его не так просто запугать. Обычно ничто не внушало ему страха. Но его отцу это, очевидно, удалось — и от этой мысли Йена тошнило. Причём пару раз — в самом буквальном смысле. Он никогда не сказал бы Микки, что настолько беспокоился. Никогда не признал бы этого перед ним, потому что Микки просто сказал бы, что он ведёт себя глупо и по-пидорски. Но Йен думал, что, может быть, его волнение является доказательством того, что он любит Микки. Потому что он не стал бы так волноваться за кого-либо другого — настолько, что кажется, будто это чувство разъедает изнутри, а все внутренности переворачиваются и ноют так, что он готов сделать что угодно, лишь бы заглушить эту боль. Он почувствовал себя немного лучше, когда съездил увидеться с Липом. Они были вдвоём и встретились в Полудоме, потому что он был посередине между их нынешними домами. Это было всего на один день, и какая-то часть Йена хотела, чтобы это было не так, чтобы он снова вернулся сюда. Но он никогда не хотел жить в Полудоме без Микки — не хотел этого и сейчас. Он почувствовал себя лучше не от того, что увиделся с братом. И не потому что обнаружил, что их с Микки комната по-прежнему пустует — её никто не занимал из-за опасений, что Микки может вернуться. И не потому, что там всё ещё витал запах Микки и он почти мог представить его, почувствовать его рядом с собой. Нет, ему стало лучше, потому что он увидел Микки. Он был в машине и его везли обратно в приёмную семью, когда они остановились, чтобы пропустить другую машину на узком участке дороги. И когда он поднял глаза, он увидел, что там, на пассажирском сидении сидит Микки и смотрит прямо на него. Ему стало лучше, потому что он увидел Микки — и он был живым и здоровым, Микки был в порядке. Йен почувствовал себя лучше — и только потом, когда он заметил фингал под глазом, и раздувшуюся скулу, и синяки и ссадины на щеках — он понял, что нет, ему ничуть не стало лучше. Не помогла даже слабая улыбка на лице Микки — теперь каждый раз, стоило Йену моргнуть, избитое лицо Микки вставало у него перед глазами. Он никогда не видел его таким прежде, Микки всегда выходил победителем из любой драки. С окровавленными костяшками, может быть, с разбитой губой, но не более того. Очевидно, в этот раз Микки не так хорошо справлялся, в какой бы драке ему не пришлось поучаствовать — и от этого Йену снова стало не по себе. Он проебался с приёмной семьёй той же ночью. Разломал стул и выбросил обломки в окно, кричал и матерился, и до чёртиков напугал приёмную мать. И он мог бы поклясться, что его соцработница взглянула на него с пониманием, когда приехала его забирать. Хотел бы он знать, насколько она действительно его понимала. Знала ли она, каково это — когда ты кричишь внутри, у себя под кожей, и никто не может тебя услышать. И если да — знала ли она, каково это, когда кричишь от того, что чувствуешь, как сгораешь изнутри. Потому что он ощущал это так — как будто каждая клетка его тела горит в огне, а сам он мечется от боли, хотя на самом деле абсолютно неподвижен. Знала ли она, каково это, когда ты чувствуешь, что ты словно подыхаешь от холода, и в то же время сгораешь. Понимала ли она, что единственное, что могло избавить его от этого, от чувства, что он медленно умирает — это возможность снова увидеть Микки. Понимала ли она, что ему нужно увидеть Микки, прикоснуться к Микки, убедиться, что он в порядке — больше всего на свете. За это он мог бы отдать что угодно. Он думал, что, наверное, любит Микки. Нет, даже знал это. Это было мучительно, больно, заставляло чувствовать себя зависимым, но он не променял бы это ни на что в мире. Он просто хотел увидеть Микки. Ему нужно было убедиться, что он в порядке. Потому что Микки был сильным, почти непобедимым, скорее всего он был в порядке, может быть, он просто усмехнулся бы и посоветовал Йену прекратить паниковать, как сучка. Все эти "почти", "скорее всего" и "может быть", проносясь у него в голове, разъедали его изнутри. Ему не удалось увидеть Микки, как бы он этого ни хотел, когда он вернулся в Полудом. Потому что Микки там не было. Его там не было, хотя Йен чувствовал всё ещё не выветрившийся слабый запах табака и дыма в их комнате. Чувствовал, что ещё недавно Микки был здесь. Ещё вчера. Но двадцати четырёх часов хватило Микки, чтобы натворить глупостей. Микки хватило двадцати четырёх часов, чтобы напиться и проломить голову бейсбольной битой какому-то попавшемуся под горячую руку парню прямо в центре города. Меньше, чем двадцати четырёх часов хватило, чтобы Микки умудрился загреметь в колонию. Йену понадобилось меньше пяти секунд, чтобы сообразить, что всё это было спланировано. Что Микки был в таком страхе, что чувствовал бы себя в безопасности только за решёткой. Многое можно сделать и ещё больше можно осознать за очень короткое время. Едва ли Йену требовалось больше времени, чтобы это понять.