Часть 16
21 мая 2017 г., 10:52
Это было странно — это действительно единственный способ описать происходящее.
Все были такими родными, и в то же время казались незнакомыми. Прошло чуть больше четырёх лет с тех пор, как они все вместе жили под одной крышей. Четыре года это много, особенно если речь идёт о периоде взросления, за четыре года люди сильно меняются. Конечно, Дебби осталась такой же славной и милой, а Карл остался таким же безумным. Лип всё ещё гений, а Фиона самая ответственная из всех. Фрэнк до сих пор пьян большую часть времени, Моника до сих пор чересчур эксцентрична. Так что, может, они все остались прежними, но про себя Йен знал, что он изменился. Они продолжали смотреть на него так, как будто он остался тем же человеком, а потом удивлялись, когда он приходил домой с разбитой губой или огрызался на Монику.
Йен знал, что стал более грубым, иногда чрезмерно грубым, и Лип винил в этом Микки, но сам Йен скорее наоборот поблагодарил бы его. Потому что это сделало его крепче. Это помогало ему смотреть на Монику и не покупаться на её пиздёж, как все остальные.
Он чувствовал, что жизнь с Галлагерами превратилась для него в механический процесс. Он двигался, существовал, но не был по-настоящему вовлечён. Фиона думала, что у него депрессия, но даже она бросила попытки поднять ему настроение после первых двух недель.
Никто из них как будто не видел, насколько фальшива улыбка Моники, никто не замечал, как иногда во время обеда она по какой-то причине стреляет глазами на дверь. Она была беременна мальчиком, и Йен сожалел об этом, потому что понимал — велики шансы, что этот ребёнок никогда не узнает своей матери. С другой стороны, он думал, что может это и к лучшему, и к тому же это сразу делало этого ребёнка похожим на всех них. Потому что разве кто-нибудь из них на самом деле знал Монику?
— У тебя, может, есть подружка в приюте? — спросила его как-то Фиона, явно ища объяснения тому, что он не очень-то хочет с ними жить. Но дело было не в том, что он не хочет быть со своей семьёй, просто он скучал по Микки и к тому же ему не нравилась Моника, которая постоянно суетилась вокруг них, пытаясь доказать, что может быть хорошей матерью.
Лип поднял на них обеспокоенный взгляд.
Йен фыркнул и откинулся на спинку стула. Он ни секунды не рассматривал возможность рассказать им. Точно не при Монике и Фрэнке. Он не хотел открывать им эту часть себя, часть, которую он, сам не понимая толком почему, считал в себе самой лучшей. Может быть, потому что эта часть его в некотором роде отчасти принадлежала Микки. А всё, что имело отношение к Микки, насколько мог судить Йен, было потрясающим.
Пальцы автоматически нашли брелок, прицепленный к ремню, и большим пальцем он провёл по уже хорошо знакомой пластиковой поверхности. По какой-то причине это успокаивало его лучше, чем что-либо другое.
— Нет, — прямо сказал он, — просто люди там не притворяются. — с этими словами он взглянул на Монику и через три секунды Фрэнк взорвался.
— Ты мелкий неблагодарный говнюк, — он схватил Йена за ворот футболки, приподняв его со стула, — после всего, что твоя мать для тебя сделала, ты смеешь так к ней относиться?
Йена, бывало, били по лицу люди куда страшнее Фрэнка. Ради бога, блять, он делил комнату с Микки Милковичем. Так что Фрэнк его не пугал. Он фыркнул.
— Она нихуя для нас не сделала, — огрызнулся он, через плечо Фрэнка взглянув на Монику, которая пялилась на него, широко распахнув глаза, — лучшее, что она для нас сделала — это её уход.
Фрэнк выглядел так, словно собирается его ударить или что-то вроде того, так что Йен решил успеть первым. Он ударил своего отца головой, и тот отпрянул, схватившись руками за кровоточащий нос.
После этого вокруг поднялась суматоха.
Они называли это нервным срывом, но Йену, честно, было плевать. Конечно, он переживал за своего нового младшего брата, который вот-вот должен был попасть в такой похеренный мир, но то, что он мог расстроить Монику, его не волновало ни капли.
***
Когда они приехали в больницу, он не пошёл со всеми в палату, ему хотелось побыть одному. Правда, когда он остался в одиночестве, он понял, что это совсем не то, чего ему хотелось, так что он решил позвонить по телефону, который он стащил у Липа из кармана куртки, единственному человеку, который точно мог бы отвлечь его от ебанутой семейной жизни. — Серьёзно, ты должен перестать мне названивать, — сказал Микки. Его голос на другом конце провода звучал хрипло и, кажется, сонно. Йен понял, что понятия не имеет, сколько сейчас времени. Впрочем, человек, принявший звонок и соединивший их, кажется, не удивился, так что Йен решил, что время сейчас не слишком позднее и Микки просто ленится. — Мик, я звоню тебе второй раз, — сказал он, позволяя себе просто раствориться в звуке голоса Микки. Он не слышал его несколько месяцев. — Мне просто нужно было поговорить с тобой. Микки шумно вздохнул. — Ладно, похрен, — пробормотал он, — чё такое? Если он думал, что ему удалось скрыть волнение в своём голосе, он ошибался. У него определённо не вышло, потому что Йен слышал это ясно и отчётливо. — Монику только что положили в палату, у меня скоро будет ещё один брат, — будничным тоном объяснил Йен. — И с чего ты решил, что мне не насрать? — поинтересовался Микки. Теперь он звучал недоумённо и несколько раздражёно, что дало Йену понять, что он, видимо, всё-таки разбудил Микки. Впрочем, наверное, в тюрьме особенно нечем заняться кроме сна. Он пожал плечами и только после этого сообразил, что Микки его не видит. — Да хрен знает, просто решил тебе рассказать, — Йен потёр глаза пальцами и слегка качнулся вперед на стуле. Он принялся разглядывать пол, пытаясь найти структуру в покрывающем его дурацком узоре, — а, ещё, думаю, я сломал нос отцу недавно. Микки издал смешок: — Ого, ты наконец отрастил яйца? — Заткнись, — хмыкнул Йен, — ты знаешь, что они у меня были. — это заявление прозвучало довольно двусмысленно и он был уверен, что Микки тоже это заметил. Микки тихонько фыркнул, подтверждая его догадку. — Так что, хорошо себя ведёшь? — спросил он, когда Микки ничего не сказал. — Типа того, — ухмыльнулся Микки, — пырнул того парня вилкой за "Джелл-О", но она блять даже кожу еле проткнула. Йен закатил глаза. Он был уверен, что что-то подобное произойдёт, о чем не преминул сообщить Микки. — Отъебись, — буркнул тот, — я люблю сраное желе, чё теперь? — Да, это я знаю, — в этот момент он увидел Фиону, спешащую по коридору в его сторону, — Мик, я должен идти, кажись, ребёнок родился, — сказал он, поднимаясь и потирая ладонью шею, — зная Монику, кстати, он, наверное, даже не от Фрэнка. Микки негромко фыркнул: — Просто очаровательно, что ты думаешь, будто мне не поебать. — Я скучаю, — сказал Йен, пропустив этот комментарий мимо ушей, потому что знал, что иногда с Микки это лучшее, что можно сделать, — не пытайся больше никого заколоть там, окей? Он живо представил, как Микки цокает языком и закатывает глаза. — Отъебись от меня и пиздуй к ребёнку, Галлагер, — огрызнулся Микки, но Йен вместо этого услышал "я тоже скучаю". Микки просто был слишком ссыклом, чтобы сказать это вслух. Но ничего страшного, Йен говорил это достаточно часто за них обоих. Повесив трубку, он рассмеялся, несмотря на то что Фиона, стоявшая рядом, посмотрела на него с подозрением. Наверное, гадала, какого чёрта он сказал кому-то, что скучает. — Короче, он точно не от Фрэнка, — сказала она, когда они двинулись обратно по коридору. Он спросил бы её, как она узнала, но спустя минуту для него это тоже стало вполне очевидно. Было странно смотреть на такого крошечного завёрнутого в одеяло ребёнка и осознавать, что это его брат — пусть даже только наполовину. Хотя нет, это было не самым странным. Самым странным было осознание, что, возможно, он никогда не узнает этого парня поближе. Может, все остальные обманывали себя, это сквозило в том, как они смотрели на новорождённого. Они все думали, что она останется, хотя бы ради ребёнка. Но Йен даже сейчас мог разглядеть в её глазах потребность сбежать. Даже сейчас, сразу после родов. Он практически физически ощущал это, что она снова уйдёт. Настолько явственным было предчувствие. И он оказался единственным, кто не был удивлён, когда через месяц она исчезла... Снова. Как бы ему ни хотелось сказать "я же говорил", он не стал этого делать. Не должен был, это не заставило бы никого почувствовать себя лучше, в первую очередь его самого. Потому что по какой-то идиотской причине у него всё равно появилось это чувство, будто его обманули и бросили. Единственной успокаивающей мыслью была мысль о том, что скоро он снова увидит Микки. Сразу, как только он выйдет из колонии.
