Поцелуй прекрасного принца

      В мире Фуруты нет Богов. Есть только люди — те, кто должны подчиняться, — и не-люди — и они тоже должны подчиняться. Но есть тот, кто не подходит ни под одну категорию, и он — Арима Кишо — сам по себе, проблема. Фурута не назовёт его Богом — чисто из принципа, чтобы не ставить выше себя, но человеком — тоже, потому что в нём нет ничего человеческого и за всё время их долгого знакомства никогда не было.       Когда Кайко говорит им, что нужно делать, он наблюдает за Аримой, который внешне остаётся непоколебимо спокоен, хотя тема с Канеки должна его волновать. Это же тот милый Хайсе, которого он так любит! Ну, почти Хайсе. Ладно, и почти любимый тоже — едва ли Бог Смерти может (или умеет) кого-то любить.       На все его вопросы Арима молчит, а вопросов, как обычно, чрезвычайно много. Кажется, всё ещё помнит тот случай в коридоре, и, наверное, он ему не понравился. Нужно исправить. Фурута тоже помнит и не против повторить, но Арима, к его глубокому сожалению (!), с ним не разговаривает — не прощается и не здоровается тоже. Куда же великому и чистому Богу Смерти опускаться до простых и грешных смертных! Фурута не злится — что толку? — но недоволен. Неприятно, когда тебя ни во что не ставят (всегда). Он не может такого позволить, даже Ариме. Тем более Ариме. Он всего-то жалкая попытка на идеал. Неудавшаяся попытка. Фурута чувствует это — унизительное ощущение, когда даже такой не-человек ставит его ниже себя.       Он оглядывает кабинет: шкаф, два стола и Канеки, который уже стал сродни мебели. Ничего интересного. Думает, что можно сделать, чтобы Арима его заметил. Взгляд цепляется за книгу на его столе, — он всё запоминает — которой раньше точно не было. Берёт её в руки — читать он её, конечно, не собирается, просто смотрит и вертит с разных сторон.       — Вы уже прочитали?       На его голос Канеки поворачивается, немного щурится, чтобы увидеть название. Фурута в этот момент умиляется и отклоняет книгу вбок, чтобы было сложнее рассмотреть иероглифы. Канеки, явно не желая продолжать разговор, моментально отрезает:       — Мне нужно вернуть её Ариме-сану.       Фурута на секунду замирает: книга Аримы — великолепно! Но читать он её всё равно не будет. Однако она послужит ему службу: проводник в его кабинет. Он сжимает её сильнее, показывая, что возвращать её не собирается.       — Я отнесу. Мне по дороге. — Канеки открывает рот, но Фурута моментально продолжает, убеждая: — Мне по дороге.       Сдавшись, Канеки кивает в ответ.       Фуруте не по дороге. Ему вообще сегодня никуда не нужно. Но это просто идеальный повод навязаться, то есть проведать Ариму. Он идёт быстро, нетерпеливо сжимая книгу, и представляет лицо Аримы. Он, возможно, удивится его доброте. Или не удивится. Просто не заметит. Фурута фыркает — ни черта не понятно, как может отреагировать Бог Смерти.       Дверь кабинета открывается раньше, чем он успевает до неё дойти, и выходит недовольный Уи. Фурута ласково улыбается — настроение чертовски хорошее, — а Уи подозрительно смотрит ему вслед, но молчит. Остановившись около двери, он аккуратно стучит — если начнёт привычно царапать, как делает это при входе в их с Канеки кабинет, то Арима точно догадается, поэтому он стучит три раза и открывает дверь только после сухого «войдите».       Быстро проскользнув в комнату, пока Арима не успел сказать что-то по поводу гостя, Фурута ловко закрывает за собой дверь. Арима, облокотившись на стол, листает отчеты, похоже, только что переданные Уи. Он поднимает голову и рассматривает Фуруту, который, конечно же, сладко улыбается и перебирает в голове варианты начала диалога, но Арима опережает.       — Что нужно?       Фурута демонстративно ёжится от строгого тона и острого взгляда. Пренебрежительно повертев в руках книгу, привлекая к ней внимание, он вновь улыбается и мирно произносит:       — Сасаки-сан просил вернуть!       — Поставь на полку, — моментально отвечает Арима и кивает на стеллаж рядом собой.       Фуруте приказывают!       Сжав книгу в ладонях, он послушно идёт к стеллажу и, вытянув руки, демонстративно разжимает каждый палец. Книга падает на пол с громким хлопком, и Арима резко опускает на неё взгляд.       — Ой! — запоздало и театрально восклицает Фурута, но наклоняться не спешит — ждёт, когда Арима сделает это первым.       Поджимая тонкие губы в недовольстве, Арима наклоняется за книгой, и Фурута тоже. Когда его пальцы крепко сжимают обложку книги, он моментально прижимает их своей ладонью и тянется вперёд, желая дотронуться до его губ, надеясь, что Арима вновь запоздает с реакцией. Но нет. Рука моментально оказывается на его затылке и, крепко вцепившись в волосы, тянет голову назад.       Фурута недовольно морщится — не получилось. Арима поднимается в полный рост, выпрямляя его с собой, и руку не отпускает. Он делает шаг вперёд и оттягивает волосы назад ещё сильнее. Фурута смотрит снизу вверх, отчего лицо Аримы кажется устрашающе серьёзным.       — Что ты собирался сделать?       Когда он спрашивает с таким лицом и своим извечно строгим голосом, то хочется рассказать все грехи за раз. Не свои грехи — у Фуруты их слишком много, времени не хватит. — Поцеловать вас, — без стеснения сообщает он, ощущая, как его волосы сжали ещё сильнее, и печально продолжает: — Но, я вижу, вы против. А жаль. Очень жаль!       Фурута серьёзен — ему действительно жаль. В общем-то, Ариме следовало быть понежнее и добрее. Но это же Арима Кишо! Сам Бог Смерти CCG!       — Вы, может быть, хотите поучить меня хорошим манерам? Скажем… вы можете позаботиться о младшем брате?       — Зачем?       — Знаете, мы ведь похожи. Неудавшиеся творения Сада, рожденные — или «созданные» тут подходит лучше? — изначально несчастливыми.       Волосы он отпускает, но назад не отходит. Фурута чувствует слабость в его обороне, построенной из арктического льда. Едва ли он сам в это верит, но Арима должен поверить. Ответа нет — действует.       Арима не реагирует. Ни один мускул на его лице не дрогнул, чтобы показать эмоции (которых нет). Фурута кривит губы в самую сладкую улыбку, вкладывая в слова стандартную дозу яда:       — Может, мы поможем друг другу стать немножко счастливее?       Фуруте для жизни нужно топливо: любовь и ненависть, чтобы органы работали, чтобы в голове была хоть одна мысль. Необходимо, чтобы ненавидели, так же сильно, как и любили. С первым определённо получается лучше. И главное — чтобы и то, и то было искренне, чтобы заполняли до краёв пустоту внутри. У него внутри всегда пусто и холодно. Там ничего нет. Про сердце он тоже врёт — его там тоже нет. Фурута знает: Арима не может дать ни того, ни другого — он не человек. Арима точно не человек — это не про гульи гены или что-то там ещё. Он не похож на человека, даже смеяться не умеет. Из людских эмоций у него только лишь… ничего там нет. Сплошная пустота (они так похожи!).       — Вы можете помочь такой заблудшей душе, как я! Разве это не хороший подвиг под закат карьеры Бога Смерти?       В воздухе тишина, Арима протягивает руку, а Фурута внимательно смотрит на неё, готовясь сделать шаг назад в случае непредвиденного отказа. Он дотрагивается до подбородка, чуть приподнимает лицо, и Фурута замирает, подстраиваясь и улавливая звуки и вздохи, запоминая движения и взгляды. Арима проводит большим пальцем по плотно сомкнутым губам, чуть давит, заставляя их приоткрыть — Фурута подчиняется беспрекословно, ведь он ведёт себя спокойно, даже мороз по коже от его скальпельной точности и мёртвого спокойствия.       В кабинете гробовая тишина, и он слышит его дыхание и ощущает его на своих влажных от слюны губах. Он сдавленно, совсем тихо выдыхает, боясь двинуться с места, чтобы не спугнуть Ариму — лучше бы вообще не дышать, но он не умеет, — и немного прикрывает глаза.       Фурута опирается на запахи, слух и ощущения. Холодные, немного шершавые пальцы скользят по губам медленно и аккуратно — точно исследует. И Фурута не против. Он чувствует колыхание в воздухе, значит, Арима наклоняется к нему. Фурута инстинктивно открывает рот, кончиком языка мимолётно дотрагивается до его пальца, а тот тут же убирает его. Арима наклоняется ниже, а Фурута в предвкушении сжимает его ладонь, которая всё ещё держит книгу. Роль ведомого начинает ему нравиться, особенно если ведущий у него Арима Кишо. Тот проводит языком по зубам, а Фурута открывает рот, впуская его внутрь — он подчиняется беспрекословно на любое его движение. Вырвав из его руки книгу, он выкидывает её сторону и обнимает его за талию, плотно прижимаясь к телу. Воздуха ему очень мало и здраво оценивать происходящее сейчас не получается, но «подчиниться» кажется нормальным, нужным сейчас.       Сделав шаг вперёд, Арима вжимает его в стеллаж позади и перехватывает руки, крепко сжимая запястья, видимо, чтобы Фурута не сделал ничего лишнего. Но Фурута дотрагивается до губ, мягко, не спеша, и не делает ничего лишнего, только то, что Арима разрешил. Он понимает без слов, что можно, что нельзя. Хотя можно ему всё, но это не понравится Ариме. А сейчас главное — он. Арима открывает рот, ловя движения, поднимает его руки выше над головой и прижимает к полкам. Его язык исследует, проходится по зубам, нёбу, трётся о его язык. Фурута ощущает, как полки на стеллаже впиваются в спину, когда он мягко давит на него всем весом, не давая вывернуться или сбежать. Но он не собирается этого делать. Он раздвигает ноги, чтобы Арима мог оказаться максимально близко, и нетерпеливо трётся о его тело. Когда он соприкасается с ним пахом, то по телу проходит лёгкая дрожь, и он прикусывает язык, за что его вжимают сильнее, до скрипа шкафа.       На секунду Фурута вырывается из удушающего поцелуя и откидывает голову вверх, подставляя шею, желая, чтобы Арима позволил себе чуть больше. И через секунду он ощущает, как влажные губы скользят по нежной коже на шее, покрывая её беглыми, едва уловимыми поцелуями, от которых внизу живота сводит. Фурута раздвигает ноги шире, упираясь каблуками в пол, лоснится под прикосновениями. Без рук он чувствует себя беспомощно, а кончики пальцев немеют — Арима стискивает его кисти чересчур сильно. Свободной рукой он убирает волосы, что закрывают шею с правой стороны, и Фурута отклоняет голову вбок, подставляя оголённую кожу под поцелуи. Закрыв глаза, он нетерпеливо извивается, когда Арима чуть прикусывает кожу, вызывая стон. Фурута нетерпеливо вертится, ощущая его ладонь на своей талии, желает, чтобы он опустил её немного ниже. Он хочет полностью расслабиться — с Аримой можно. Он никогда не сделает ничего лишнего, только приказы.       Не сдержавшись, Фурута выдыхает ему в ухо:       — Может, закроем дверь на ключ, чтобы продолжить?       Арима останавливается, а Фурута ощущает его дыхание на шее, и рефлекторно двигается вперёд, чтобы потереться о его седые волосы, намекая на продолжение. Но тот не двигается и не отвечает. Фурута начинает злиться — он едва ли в двух сантиметрах, но сделать ничего не может; чувствует, что что-то пошло не так.       — Кишо? — Он говорит максимально спокойно, но злость просачивается в слова вместе с нетерпением.       Ответа не следует. Арима резко отпускает его руки и, сделав шаг назад, отходит к столу. Фурута, от неожиданности едва не свалившись на пол, смеряет его высокомерным взглядом и строго бросает:       — Это что — всё? Вы серьёзно?       Он недоволен. Хуже — он зол и не удовлетворён.       — Хватит, Нимура-кун.       Арима садится в кресло, явно показывая, что всё кончено. По виду кажется, что он старается выкинуть это из головы и поэтому слышать ничего не хочет. Фурута облизывает губы — всё шло идеально! Но по виду Ариме, кажется, происходящее не понравилось. Или понравилось? Как можно понять, если на его лице уже больше пятнадцати лет одно и то же выражение безразличия?       — Нам стоит стать ближе, — с каждой сказанной фразой он говорит громче и взволнованнее: — Ммм… скажем, сблизиться. Мы же родственники. Можно сказать, одна семья!       «Свали отсюда», — приказывает Арима, а Фурута хлопает в ладони, но звук заглушают перчатки, и чувствует взрывающееся внутри торжество. Арима морщится как от пощёчины. Он в смятении. Хотя Богу Смерти неведомы людские эмоции, так что Арима просто недоволен.       Конечно, он не говорит такого вслух. Он говорит:       — Хорошего дня, Нимура. — И вежливо кивает на дверь, приказывая, и принимается за бумаги, полностью игнорируя гостя.       Арима не просит, только указывает и приказывает. Фурута не обижается — не умеет. В конце концов, что можно ждать от Аримы, которого всё же сложно человеком назвать. Для него сегодня он сделал уже слишком много. Но оставить всё так просто тоже нельзя. Арима выглядит невозмутимо спокойным.       — Если вам не нравится, то зачем тогда начинать?       Непонятное отношение Аримы раздражает. Фурута оглядывает свои руки, потом его печальное лицо. Что тут не так? Арима смотрит на него без злости или отвращения, но почему-то всё равно ощущение мерзкое. Он быстро отводит глаза, а Фурута ёжится, не понимая, и только через минуту до него доходит суть ситуации.       — Вы меня пожалели? — Он видит, как на секунду ручка в его руках остановилась — значит, угадал.       Фурута не хочет, чтобы его жалел человек, которого самого жалко. Конечно, не ему жалко, но всё же. Ему вообще никого не жалко. Арима не отвечает, а он продолжает:       — Вам меня жалко (отвратительно)? — Фурута расплывается в улыбке. — Вы себя пожалеть не можете, поэтому меня жалеете?       При взгляде на его мрачное лицо ему становится лучше. Ариме — нет. Фурута чувствует торжество от осознания, что на Бога Смерти действуют слова простых смертных. Ему удалось найти уязвимое место в идеальной обороне идеального Бога.       И он медленно, специально издеваясь над красивым (!) именем, произносит:       — Кишшо, вы ужасный человек.       Именно так, Кишо! Больше эмоций!       Он набирает в лёгкие больше воздуха, в голос добавляет больше сладости и произносит напоследок:       — Хотя вы и не человек вовсе.       Арима снова не отвечает, а его лицо становится ещё страшнее — похож на Бога Смерти из легенд CCG. Фурута ощущает, как челюсть сводит судорогой от очередной сладкой улыбки, которую необходимо подарить ему на прощание. Впрочем, он сделал всё, что хотел. Игриво царапнув воздух, он выскальзывает из кабинета и, не забыв поцеловать свою перчатку, добро машет ей.       Вернувшись в кабинет, он как ни в чём не бывало садится обратно, игнорируя любопытный взгляд Канеки, и проводит рукой по лицу. Закрыв глаза, он чувствует въевшийся в собственную кожу запах мёртвых цветов. В «Саду» всё так пахнет. Всё искусственное: стены, вещи, цветы и люди, — а они, созданные по одному образцу, выходят бракованными, получаются омерзительными не-людьми, и каждый по-своему прекрасный своей уродливостью.       Хмыкнув, он снова закрывает глаза и вновь втягивает запах, но теперь вспоминается Арима. Немного лучше. Арима очень красивый. Арима, как самая красивая игрушка в магазине: вечно будет стоять на виду, но никто не купит, потому что цена слишком высокая. Нельзя прикасаться, дышать на него и находиться рядом — только смотреть, не трогать, не пачкать.       Насильно сжав пальцы, он пытается унять фантазию, но не выходит. Арима — лучшее из созданного ими уродства. Он — идеальная ошибка «Сада».       Фурута хочет себе самую красивую и дорогую игрушку с именем Арима Кишо, которую никому нельзя трогать. Он хочет именно её, потому что именно её никому нельзя трогать. Это похоже на маниакальное детское желание, которое загадывают из года в год. В конце концов, Фуруте всего шесть, и детство у него было не весёлое.       Сжимая край стола сильнее, так что костяшки на руках под перчатками белеют, а пальцы впиваются в пластик, он слишком громко выдыхает. Голос Канеки как назойливое жужжание под ухом — мешает расслабиться и представить Ариму. Желательно обнажённого, совершенно спокойного, полностью подчиняющегося. Да, именно таким он хочет его увидеть.       — Что-то случилось, Нимура-кун?       — Всё прекрасно.       Канеки явно недоволен. По его мнению, Фурута должен был отчитаться о каждом слове: что Арима сказал, что Арима сделал.       Фурута не любит оставаться в долгу (никогда). Он ухмыляется и ласково интересуется:       — А у вас?       Тишина в ответ. Канеки вопросительно вскидывает бровь, показывая, что понятия не имеет, о чём он говорит (как всегда).       — Вы выглядите мрачно, — добавляет Фурута.       Забота в каждом слове, и Канеки морщится, но не отвечает, а он шутливо машет рукой и тихо хихикает.       — Ах, простите. Я забыл — вы всегда так выглядите.       Вяло оскалившись в ответ, Канеки возвращается к работе, а Фурута — нет. Кусая кончик перчатки на большом пальце, он думает о сегодняшнем дне. Получается плохо — слишком много не сходится.       Фурута взволнован — в жизни резко появляется человек (Бог), который не смеётся над его шутками; недоволен — все должны смеяться над его шутками.