Тао посмертия и сна

После того, как через несколько снов Цзиньянь возвращается в реальность, Линь Шу еще долго сидит в задумчивости, потом невесело усмехается, взглянув на вечно горячий чайник, чай в котором точно такой, каким он его помнит, но при этом абсолютно никакой, и идет разбирать книги, чтобы вспомнить, где он видел подходящее описание. В последнее время ему не нравится, как стал выглядеть Цзиньянь, хоть через образы сна мало что можно уловить из реального положения вещей, но прочно поселившее внутри чутье утверждает, что принцу стоило бы бывать в чужом посмертии пореже. Но разговаривать с ним на эту тему без серьезных аргументов и, как минимум, Линь Ченя в рукаве, в данный момент совершенно бессмысленно. Не говоря уже о том, что Линь Шу сам был абсолютно не готов подключать к делу лекаря оказавшегося небожителем. Поэтому стоило сначала попробовать договориться по-хорошему. Думалось без чая плохо. Линь Шу почти не заметил, как перетек в образ Мэй Чан Су, более привычного к недостатку чего бы то ни было. Он, едва касаясь, бездумно вел пальцами по корешкам книг на полках, и думал о том, как человек зависим от привычек. Даже в посмертии. Помимо чая, безумно хотелось лечь и заснуть. Это не относилось к потребностям тела, которого у него не было, и скорее всего не было и потребностью разума, просто привычкой, настолько безусловной, что умудрилась пустить корни в душу. Дойдя до конца полки, господин Су взял себя в руки и встряхнулся. Проблемы стоило решать поступательно. Например, для начала можно было бы разобраться с чаем. И заодно убрать с сердца принца один из камушков, самый… ненадежный, который того и гляди свалится сам, и тогда, без руководящей воли, может скатиться куда-нибудь в нежелательное место или в нежелательном направлении и придавить по пути что-нибудь.. полезное. Следовало поставить в известность о снах сына наложницу Цзин. Просто потому, что Цзиньянь в принципе не был способен ничего долго скрывать от матери, и в отличии от него, ей для выводов хватало даже самого незначительного намека. Честно говоря, Мэй Чан Су никогда не интересовался, как лекарям предписывалось лечить контакты во сне с мертвыми и к какому роду болезней они относились, но в любом случае, ничего хорошего убежденность благородной супруги императора в том, что сын помешался с горя, не предвещала. Следовательно, Линь Шу и Мэй Чан Су совместно предстояло вспомнить нечто такое, чего не мог знать Цзиньянь сам по себе, и что докажет существование любимого племянника хотя бы в посмертии. К счастью, уж что-то, а память тут была в его полном распоряжении. Гений Цилинь принял удобную позу для медитации, распустил волосы и призвал ветер… Из воспоминаний его вырвал только звон колокольчика, и, все еще пребывая в рассеянных размышлениях, он открыл дверь принцу так, как был – в свободных, неподпоясанных белых одеяниях, с несобранными волосами непостоянной длины, струящимися по ветру. И в облике Мэй Чай Су. Цзиньянь в изумлении застыл на ступенях, скользя взглядом то по его лицу, то по складкам ткани, то по чернильным не вполне материальным прядям, которые в пальцах ветра превращались в струящийся дым, то удлиняясь до пояса, то заканчиваясь у плеч. - Линь Шу… - хриплым шепотом, осторожно позвал он, - Ты… - Прости, - виновато улыбнулся тот, взмахом руки возвращая себе облик Линь Шу, - Я слишком глубоко задумался и забыл о времени. А в том облике мне думать привычнее. - Нет, - принц все еще стоял на ступеньках и внимательно рассматривал его, - Не так важно, выглядишь ты как Линь Шу или как господин Су, я все равно знаю, что это ты. Но если бы я когда-нибудь увидел Мэй Чан Су… вот таким… я бы тоже оцепенел, - он рвано улыбнулся, - В тебе сейчас было так мало человеческого, что я… испугался, что с тобой что-то случилось. Такое, с чем я не знаю, как справиться, а кого позвать на помочь – не знаю тем более. - Зови Линь Ченя. В любом из миров. Он, конечно, будет невыносимо себя вести, но все равно поможет, - гений Цилинь закрыл за вошедшим принцем дверь, и в очередной раз пожалел, что у него нет нормального чая, способного не навевать воспоминания, а успокаивать, тонизировать и заполнять паузы в разговоре, - Я думал о том, как тебе рассказать о своих снах тетушке Цзин. Так, чтобы она не сочла тебя сумасшедшим, - сам признается он, не дожидаясь, пока Цзиньянь сформулирует вопросы. И усмехается, - Она все равно что-то уже подозревает, и лучше с признаниями не тянуть, а то кто ведает, на что способно заботливое сердце матери. - Да, - с облегчением кивает принц, и его почти ощутимо отпускает беспокойство, не до конца, но достаточно, чтобы включиться в разговор, - Я тоже думал о том, что так или иначе, но матушке проговорюсь. И скорее рано, чем поздно. Она уже и так проверяет всё, чем меня кормят с тройной тщательностью, а когда ничего подозрительного не найдет, боюсь, начнет сама примешивать что-нибудь.. целебное. А не хотелось бы. А то еще усну посреди какого-нибудь доклада… - И они вместе смеются, вспоминая одно из занятий в детстве, на котором седьмой принц именно так и поступил, по какой причине потом был удостоен многочасовых лекций о должном поведении. - В общем, - резюмирует Линь Шу, - скажи ей вот что… Принц честно и дословно запоминает, потом на всякий случай повторяет несколько раз, и Линь Шу переходит к главному. - А когда она убедится, что все правда и со мной все хорошо, попроси у нее собрать чай, - он не удерживаясь вздыхает, бросая тоскливый взгляд на неостывающий чайник, - С цветами персика и шиповником. - Ты же сам можешь любой создать, - удивляется Цзиньянь, прослеживая его взгляд. - Это не то, - качает головой Линь Шу, - Вспомнить я могу действительно любой чай, но… это воспоминание, оно не насыщает и не… от него нет настоящих ощущений. И хотя действительно я тут ни в чем не нуждаюсь, в последнее время… я странно себя чувствую. Тоскую, вот, по чаю. И по сну, - он позволяет себе немного помолчать, прежде чем продолжить, - Заснуть у меня не получится, но если ты в усыпальнице оставишь на жаровне пакетик с чаем, я смогу его забрать. - Что ж ты раньше не сказал! – порывисто восклицает принц, практически уже готовый бежать просыпаться и нестись в склеп с мешком чая наперевес. И Линь Шу становится действительно смешно от этой его искренности, и будь он все еще господином Су, наверняка закашлялся бы, чтобы скрыть этот слишком теплый для чужого человека смех. - Цзинья-ааань, - он умоляюще простирает к нему руки, - Вот скажи мне, почему ты понимаешь, что не стоит носить к мемориальным табличкам конфеты, но считаешь, что желание наследного принца вникнуть в составление чая, ничуть не подозрительно? Принц пару секунд просто на него смотрит, а потом улыбается. Той самой своей неповторимой улыбкой, полностью преображающей лицо. Той самой улыбкой, которая теплее и солнечнее смеха, и которая должна бы войти в список драгоценных сокровищ императорской семьи. Первым пунктом. - Я пойду, - говорит он, все еще улыбаясь, - Обрадую матушку, препарирую военного министра с его списком войск, а вечером напихаю в рукава чая и прогуляюсь до усыпальницы. А ты мне за это потом устроишь чаепитие с разбором полетов. - Непременно, ваше высочество, - изображает церемонный поклон Линь Шу. Принц делает глубокий вдох и закрывает глаза, переносясь из посмертия в обычный спокойный сон. У матушки все в итоге заканчивается слезами, и Цзиньянь сидит как на иголках, даже жалея, что его не отослали, как в прошлый раз. При виде любых женских слез наследному принцу всегда хочется только одного – чтобы ему точно указали причину этих слез, и у него была возможность немедленно пойти и с ней разобраться. Потому что все эти оттенки эмоционального состояния… Реагировать на них спокойно или даже адекватно – по мнению женщин – из них двоих способен был только Линь Шу, а излишне прямолинейному принцу приходилось стойко страдать, внутренне закаменев от паники. Там, во сне, брат, конечно, предупредил его, что матушка Цзин не сможет сдержать слез, и в бессчетный раз попытался объяснить, что ничего особенного принцу делать не надо, просто молча подождать, пока она возьмет себя в руки, и желательно в это время не паниковать… но были в мире вещи, на которые Цзиньянь был просто не способен. Он и в детстве часто думал, что не будь его мать наделена поистине божественным спокойствием, он бы и вовсе не выжил. Все прочие женщины, включая всех его тетушек, с его точки зрения пугали гораздо больше, чем все армии мира вместе взятые. И ему было гораздо проще сразиться с десятью противниками одновременно, чем пережить пять минут женских слез. Принц тоскливо подавил в себе желание повеситься, напомнил про миссию – чай! – и собрал в кулак все свое мужество. И когда благородная супруга Цзин подняла взгляд на сына, тот стойко сидел на месте, глядя на нее отчаянными глазами, но ничего больше не предпринимая. Даже с расспросами не порывался кинуться. И почему-то именно это окончательно убедило ее в том, что ее мальчик не сошел с ума. Только Сяо Шу знал Цзиньяня настолько, что мог выдать ему нужные инструкции по поведению, и только ради Сяо Шу, тот стал бы им следовать. - Я тебе верю, - улыбнулась она в ответ на умоляющий взгляд сына, - Расскажи скорее, как он там? Что это вообще за место? Как он себя чувствует? – Перед тем, как начать говорить, принц вздохнул с таким облегчением, что она снова улыбнулась. В каком-то смысле, дети так никогда и не вырастают. По крайней мере – для матерей. В следующие полчаса Цзиньянь осознал, что он начисто лишен любопытства, мышления ученого и какого бы то ни было исследовательского интереса. А так же является уникальным существом, проигнорировавшим единственную в своем роде аномалию. Разумеется, ничего из этого не было сказано прямо, но принц очень отчетливо припомнил, как в детстве после любого разговора с матушкой испытывал непреодолимое желание поселиться в библиотеке. И ему потребовалась недюжинное напряжение силы воли, чтобы на этот раз, когда на него милостиво и несколько обреченно махнули рукой, отправиться прямой дорогой к трону, а не к книгам. И не к мемориальной табличке Линь Шу – хотелось посидеть рядом и повздыхать на тему собственного несовершенства, и согреться о насмешливую яркую улыбку. Утешало только то, что в государственных делах он понимал хоть что-то. Хотя в такие моменты впору было усомниться и в этом тоже. Но так или иначе, а к вечеру пакетик с чаем и еще два пакетика, как раз такие, какие удобно умещались в рукаве, со сладостями были заботливо приготовлены. Хотя, про конфеты он ничего не говорил, но матушка всегда знала все сама. Так что, на первый взгляд наследный принц вышел этим вечером из Запретного города с пустыми руками, и улыбнуться себе позволил только в усыпальнице – зажигая свечи и освобождая рукава от подношений. Он аккуратно выложил их на бортик жаровни, кинул в нее горсть благовоний и честно отвернулся. И даже встал так, чтобы закрыть ее своим силуэтом от какого-нибудь случайного наблюдателя через щель в двери – про обязательное отсутствие наблюдения Линь Шу предупредил особо. Поэтому принц удобно устроился и закрыл глаза. После того, как у него появились сны, это место неуклонно навевало на него умиротворение, честно говоря, он был бы не против заснуть прямо здесь, дополнив список безумных действий наследного принца в усыпальнице семьи Линь, но этот список существовал исключительно для чтения крайне ограниченным числом лиц, и к всенародному распространению не рекомендовался. Поэтому отдохнув часа полтора, Цзиньянь открыл глаза, улыбнулся при виде пустой жаровни, задержал взгляд на табличке своего друга и лежащей перед ней жемчужине, и отправился в свою резиденцию. Сам он особой разницы в чае не заметил, но ради довольного лица Линь Шу, вполне готов был повторить свой подвиг по перенесению матушкиных слез. Возможно, даже не один раз.