Тао посмертия и сна

Как и все люди, принц Цзин прекрасно знал, что в жизни просто бывают неудачные дни. Они случаются независимо от твоих желаний, а иногда и вовсе не вписываются в предсказания министерства ритуалов и знаков. И всё, что может сделать человек – постараться в неудачный день не планировать ничего важного. К сожалению, когда ты исполняешь обязанности императора, это не всегда в твоей воле. Поэтому, когда к середине дня общее отвратительное состояние усугубилось тошнотой, первым эхом тяжелых прикосновений головной боли и ознобом, Цзиньянь только прикинул, что из обязательной программы ему нужно было успеть за сегодня, и без обсуждений отложил все остальное скопом. И мимолетно подумал, как хорошо, что в ближнем кругу он по старой привычке оставил своих гвардейцев, а не чиновников, для которых слово «приказ» было не данностью и командой к исполнению, а поводом начать дискуссию. Но генерал Ли только молча забрал отложенные на завтра доклады и свитки, и снова неподвижно замер слева. Принц сосредоточился, приказал себе игнорировать собственное состояние и разобраться с неотложным как можно быстрее. К сожалению, не всех чиновников можно было заменить военными. И когда, через пять часов непрерывной пытки, Цзиньянь наконец поднялся с императорского трона, он только и смог, что сквозь зубы процедить Мэн Джи и генералу Ли приказ его не ронять (особенно в отношении головы и лица в частности) и, по возможности неприметно отволочь в темную прохладную комнату, сгрузить на пол и оставить в тишине и одиночестве до утра. Главнокомандующий бы, конечно, начал громогласно беспокоиться в своей неповторимой манере, если бы генерал, уже неоднократно имевший дело с мигренью принца, его кратко и очень эффективно не заткнул. Жаль, Цзиньянь был уже не в том состоянии, чтобы запомнить это лаконичное и действенное предложение. Или направление… Так или иначе, надо думать, его тело, принявшее обличье сплошного оголенного нерва, было благополучно уложено на какую-то твердую горизонтальную поверхность, и оставлено в полумраке и относительном покое. И благословенной тишине. На этот раз на месте привычной дороги во сне – до резиденции, потом по подземному ходу, потом колокольчик и открывающиеся двери –остался только мутный вязкий провал в памяти, и никакого желания копаться в этом болоте принц не испытывал. Некоторое время он был лишен всех желаний вообще, и, если совсем честно, пришел в себя в достаточной степени, чтобы себя осознать, только тогда, когда Линь Шу уже распустил ему волосы, с легким шелестом сгрузив шпильки и заколки в какую-то каменную чашу, стоящую на бортике… бассейна? Откуда в резиденции Су вообще взялись горячие источники? - Я пожелал, и они появились, - шепотом поведал голос Линь Шу, и почему-то от его звучания голова не взорвалась обязательным спазмом, перекручивающим мозг, как тряпку при выжимании. Но проверять свою удачливость дальше и спрашивать что-то еще, принц не стал. Просто расслабился, отдаваясь прикосновениям знакомых рук, и сосредоточился на ровном глубоком дыхании. Линь Шу перебирал его волосы, осторожно массировал голову, иногда неожиданно сильно нажимал какие-то точки на висках и за ушами, от чего на секунду пропадали вообще все болевые ощущения, и возвращались потом чуть менее интенсивными. Цзиньянь отпустил даже внутреннее ощущение времени и растворился ласковом теплом тумане. Когда он окончательно пришел в себя, вокруг него красиво, и немного причудливо плавали складки ткани, тело расслабленно парило в воде, я голову придерживал на своих коленях Линь Шу, задумчиво перебирая его волосы. - Между прочим, я так и не пришел к окончательному выводу о том, стоит тебе вообще тут терять сознание и спать или нет, - задумчиво поведал он принцу. - Мигрень, - лениво приоткрыв один глаз, сообщил Цзиньянь, не желая утруждать себя внятными формулировками. Линь Шу только усмехнулся, не став в очередной раз рассказывать своему беспечному принцу о последствиях и ошибках, и он почти уже собрался взять его высочество за шкирку, привести в более-менее привычный вид, и выставить в нормальный здоровый сон без всяких потенциальных опасностей для цельности души… как тот заговорил. Принц редко читал стихи. Более того, он в принципе никогда не был особо разговорчив, даже в детстве. Но с тех пор, как его голос превратился в оружие массового поражения, Цзиньянь, с трудом однажды отбившись от дюжины барышень, возжаждавших его внимания после обычного ритуала приветствия, в принципе взял за правило молчать, если ему не требовалось сказать что-то по делу. Например, отдать команду в бою. Пожалуй, только Линь Шу и госпожа Цзин все еще помнили о любви седьмого принца к поэзии и его способности находить неизвестные и иногда откровенно странные стихи. И то, что по большей части они были не романтическими, гипнотического звучания его голоса абсолютно не умаляло. И то, насколько редко Цзиньянь теперь позволял себе вспомнить о своем увлечении, многократно удорожало каждый такой момент. Линь Шу неподвижно сидел, затаив дыхание, и слушал, боясь упустить каждое мгновение. Осознав только тут, в посмертии, настоящую ценность памяти. Новый год миновал, А на улице дождь все упрямей, И в весенней грязи Увязают копыта коней... А ведь нынче у нас "Любование фонарями" - Праздник чаш золоченых, Нефритовых труб и огней! Но огни фейерверка Во мгле затерялись впустую, Знают все в Лоудуне Правителя строгую речь: Чтоб дождя и тумана Рассеять завесу густую, В честь луны поскорее Светильники всюду возжечь! Чуть закончились танцы И пенье гостей именитых, Вдруг послышалось: иволга Песню свою завела, А сквозь красные окна В узор занавесок расшитых Глянул месяц - и вмиг Разорвалась дождливая мгла. Словно утро пришло - Так сверкают огни из тумана: То блестят фонари На шесть улиц и девять дорог. В этот год наступила весна Удивительно рано! Как желанная гостья, Явилась на праздники в срок. Я надеюсь: не в пиршества Души свои погружая - Пребывают в молитвах Чиновники наши сейчас И у неба для подданных Будут просить урожая, Вспоминая беду, Прошлый год посетившую нас. Помню: в эту же пору Дремал я в покое и лени, Дождь шумел за стеной, Нам суля урожайные дни. Пышный ряд фонарей Сквозь туман улыбался весенний. Сколько было надежд! Кто мог знать, что обманут они? А потом, в сентябре, Налетела, ярясь, непогода - Урожай погубила И прахом развеяла труд. Страшный выдался год! Продал землю и сына я продал, Чтоб налог уплатить, - До веселых ли праздников тут? Впрочем, слух долетел, Что чиновники наших провинций Обо всем императору Подали точный доклад. Говорят, манифест уже должен Вот-вот появиться, И арендную плату Нам снизить должны, говорят. Потому-то в Хайчэне Сегодня веселье повсюду, До рассвета без устали - Музыка, пенье, игра. Если слух достоверен, То можно и бедному люду Развлекаться сегодня На радостях - хоть до утра! Только это - мечты! Это только пригрезиться может Недозрелым ученым В их скудных и праздных умах. Но заманчивый слух В эту ночь хоть кого обнадежит - Все на праздник ушли, И темно в опустелых домах. Как хотел бы я взять Мой нефритовый девятисвечник, Что на кольца дракона Изогнутой формой похож, Чтобы путь озарить К исполненью мечтаний извечных, Чтобы в темных жилищах Развеять извечную ложь!...* Договорив и дождавшись, пока вечер унесет последние отзвуки стихотворных строчек, Цзиньянь запрокинул голову, вглядываясь в лицо брата с тоской и решимостью. Линь Шу молчал, только крепко держал его за плечи и смотрел – открыто, не пряча глаз. С гордостью. Как смотрел иногда Мэй Чан Су, тогда, когда принц еще не понимал этого выражения на его лице: «В мире нет никого, достойнее тебя» и «Если бы у меня был выбор, я бы снова выбрал тебя». Каждый из них был нужен на своем месте. Линь Шу – в те два года, которые перевернули обстановку в столице с головы на ноги, и закончились пересмотром и полным оправданием старого дела, а после – и военными победами, обеспечившими десять лет мира. Цзиньянь – теперь, на троне, во время ежедневных докладов и споров с сановниками, консультаций с отцом-императором, который все чаще просто отмахивался от него, позволяя поступать, как наследный принц сочтет нужным, на протяжении всех тех долгих часов, которые он тратил на то, чтобы разобраться в обстановке, вникнуть в детали, выслушать тех советников, которым он доверял безоговорочно И часы, проведенные им на тренировочном поле с мечом или луком, которые воодушевляли простых воинов, видящих, что будущий император действительно стоит их преданности. И часы ритуалов, призванных отмечать течение времени и принести благополучие стране. Каждый из них прекрасно осознавал, насколько им повезло в том, что у них есть эти сны в посмертии, потому что реальность, даже если бы она была, не оставила бы им времени, где были бы только они вдвоем. - Скажи мне, когда придумаешь, - просит Цзиньянь, - Что я могу сделать для Линь Ченя за этот его дар. Хотелось бы расплатиться при жизни, - и его усмешка отражается на лице Линь Шу. Статус обязывает мыслить стратегически, и откладывать расплату не дальновидно, даже если уверен в благонадежности своего кредитора. - Скажу, - улыбаются глаза хитроумного советника Мэй Чан Су с лица Линь Шу. И принц уже привычно гонит от себя мысли о том, что они дороги ему оба, и без временами ужасно раздражающего гения Цилиня образ его брата и единственного друга неполон, безжизнен, как воспоминание, - Иди спать, - качает головой гений, советник и полководец, - У тебя завтра множество дел. - Плюс всё недоделанное сегодня, - со вздохом кивает будущий император, - Мне там еще прислали какие-то новые благовония, надо будет завтра опробовать, скажешь, есть ли разница. - Скажу, - покладисто соглашается Линь Шу, - А ты не забудь поблагодарить тетушку Цзин. Цзиньянь улыбается и закрывает глаза, ускользая в сон. А Линь Шу еще долго сидит, вспоминает и безучастно смотрит, как ветер свивает его тоску в тонкие ленты дыма, расходящиеся спиралями от тлеющих лучинок и стелющиеся по воде. Горьковатый ароматный дым растворяется в тумане, а память, напротив, становится все отчетливее и ярче, словно обретает плоть. И ему уже трудно сказать, звучит ли голос принца только в его памяти, или для посмертия он так же реален, как и те стихи, что Цзиньянь читал тут недавно. Эта сеть сплетена из его волос Поперек моего пути... Если что и загадывал - не сбылось: Я порву ее, чтоб уйти. Но заплакала или запела боль: - Не сносить тебе головы! Безнадежное дело - губить любовь, И тебе не уйти живым. Я старался не верить, а вот пришлось - Но не голосу и слезам: До сих пор паутина его волос Застилает мои глаза.** Сердце помнит их восемнадцатилетие так же ярко и отчетливо, как руки помнят вес и гладкость волос, что Линь Шу расчесывал вот только что. Запах сандала, который тетушка Цзин добавляет в мыло принца, все еще дрожит на пальцах – воспоминанием или реальностью? И есть ли теперь, тут, в посмертии, для него разница… Линь Шу еще долго сидит у внезапно образовавшегося в поместье горячего источника, и временами ему кажется, что он слышит отголоски снов Цзиньяня. По крайней мере, звон колокольчика, которым того будят, совершенно отчетлив. Перетекая в образ Мэй Чан Су, гений Цилинь решительно вздыхает и приказывает себе сосредоточиться. Он избавил принца от мигрени, но уже который сон не заводит разговор об обстановке в стране. Не говоря уже о том, чтобы наконец-то объяснить, что ежедневные посещения мертвого не способствуют укреплению здоровья живых. Но просто так подобную простую мысль в голову водяного буйвола не вбить, а значит, нужно сосредоточиться и заняться созданием еще одной ниточки связи между ними. Чтобы Цзиньянь мог чувствовать его присутствие всякий раз, как ему необходимо, и перестал уже очертя голову нестись в посмертие всякую свободную минуту. Потому что мигрень – это уже достаточно неприятный симптом, но, если принц продолжит подпитывать свои все-таки достаточно подозрительные сны энергией своей жизни с подобной интенсивностью, стать императором он может и не успеть. А на это Линь Шу был категорически не согласен. Он решительно раскрыл на заложенной странице один из трактатов, и углубился в чтение. Одно дело откладывать что-то из-за того, что не хватает мастерства, и совсем другое – терять время не пытаясь этого самого мастерства добиться.