Тао посмертия и сна

Надо сказать, что на самом деле выход гений Цилинь нашел давно. Этот трактат был в числе первых десяти книг, что он прочел в посмертии, и конкретно этот ритуал привлекал своей доступностью. Если, конечно, знать, с чем сравнивать. Он не требовал ни принесения жертв, ни особой подготовки. Всего-то выбрать из своей памяти нужное воспоминание, определить его как прядь волос, благополучно выдрать их из головы (запрет на прикосновение к металлам подразумевался по умолчанию), и потом, тщательно следуя схеме, сплести из волос браслет, который потом следовало передать потомку. Автор трактата был убежден в том, что в защите со стороны мертвых могут нуждаться только их дети, но эту оговорку Мэй Чан Су решил проигнорировать. В конце концов, если дело было в общей крови, то они с Цзиньянем были в родстве и по отцовской и по материнской линии, а за отсутствие абстрактного воображение у какого-то древнего ведуна он отвечать не собирался. Сам процесс плетения был достаточно муторным, мудреным и строго регламентированным, вплоть до количества движений на каждый вдох, но, почитав разъяснения, за что ответственны каждое сплетение, узелок, количество волосков, их направление, обработка их маслом, отваром или благовониями строго определенных видов, а так же время для каждой из этих процедур, он несколько минут просидел в полной дезориентации, после чего решил, что конкретно в этом отношении просто не будет ни на гран отступать от инструкции. Иначе вместо защиты обеспечит принца незаживающей язвой на запястье. И это еще в лучшем случае. На самом деле, именно из-за списка последствий, которые могла повлечь за собой самая незначительная ошибка в изготовлении, которые были описаны со знанием дела и явным незаурядным художественным талантом, Линь Шу и колебался. Честно говоря, если бы он все еще мог спать, его бы после того поучительного чтения наверняка мучили бы кошмары. Но после того, как он отловил заглянувшего в последний раз Линь Ченя и припер к стенке с требованием консультации, тот полистал книгу, радостно обозвал автора «а! так это ж дивный дядюшка!», и поведал, что основное коварство милого старичка заключалось в том, что он специально не дописал в конце способ проверки браслета на правильность изготовления. Чтобы повысить меру ответственности при изготовлении и чтобы «эти свеженькие покойнички не халтурили.. а то. ишь ты». Способ проверки был не то, чтобы прост и приятен, но по крайней мере грозил нежелательными ощущениями только самому изготовителю, а как раз на это Линь Шу был согласен с самого начала. Поэтому он решительно пододвинул к себе бумагу и начал составлять список необходимого, и, на отдельном листе – то, что должен был достать Цзиньянь, вернее, тетушка Цзин, но это он собирался оговорить потом, когда будет объяснять принцу, что в скором времени ему придется забыть о своих потусторонних снах на сорок ночей, которые сам Линь Шу потратит на изготовление амулета. Это, кстати, был еще один достаточно весомый аргумент при выборе защиты – у наследного принца будет больше месяца на то, чтобы нормально восстановиться и прекратить неконтролируемый отток энергии в посмертие. Мэй Чан Су на мгновение задумался и отдельно черкнул рекомендацию Цзиньяню носить при себе пару веточек рябины. Это, конечно, почти полностью отрежет его самого от жизни брата, но сорок дней можно и потерпеть. И на всякий случай попросить Линь Ченя приглядывать, все ли в порядке… Разговор с принцем прошел на удивление просто. Услышав про условия изготовления амулета, он-было вскинулся, чтобы начать возражать, но потом замер и усмехнулся. - Так и знал, что ты придумаешь, как сослать меня в пучину государственных дел, - только и сказал он, умудрено качая головой, - Я уже целую неделю не слышал от тебя воззваний о том, чтобы поберечь здоровье, спать как все нормальные люди, и не бегать сюда каждую ночь, отрывая мудрого мужа от размышлений о судьбах мира. Следовало ожидать, что это непременно закончится подобной подставой… Определено следовало. Линь Шу в изумлении смотрел на Цзиньяня, от которого успел абсолютно отвыкнуть: от его странного юмора, унаследованного от матушки, мягкой иронии и абсолютно неотразимой веры. И искренности, по всем правилам завернутой в мягкие волны интонаций. - Как удивительно на тебя влияют беседы с чиновниками, - впечатленно отозвался Линь Шу, - Ваш покорный слуга сражен до глубины души, ваше высочество. - Тренируюсь, - изобразил легкий поклон принц, - Давно хотел похвастаться, да все к слову не приходилось… - он помолчал, глядя на струящуюся по небольшому каменному каскаду воду, - Я понимаю. И понимаю, что по собственной инициативе ни с того ни с сего вдруг за ум не возьмусь, а так вроде бы есть повод. … И даже понимаю, что с первого раза этот амулет у тебя может не получиться, и тогда снова образуется повод. И, более того, попрошу матушку по возможности подобрать тебе ингредиенты с запасом. А вот тебя я попрошу о другом, - он отвернулся от воды и посмотрел Линь Шу прямо в глаза тем самым неотразимым взглядом, к которому невозможно было выработать иммунитет, - Говори мне все, как есть. Без этих уловок хитроумного советника, которые у тебя так хорошо получаются. Если уж я пережил твое воскрешение и сумел потом отправить тебя на смерть, я переживу все, что угодно, - он опустил глаза и усмехнулся, - Но ужасно неприятно чувствовать, как тебя обводят вокруг пальца, а ты не можешь даже ответить, чтобы не обидеть ненароком. Я… привык быть с тобой на равных. И ощущение своей беспомощности перед твоими логическими построениями так же раздражает, как твое раболепие и «ваше высочество» через слово, - и он жестом прерывает уже готового начать оправдываться Линь Шу, - Я понимаю, почему ты так поступал тогда. Это меня все равно бесит, но я действительно понимаю, у меня в конце концов, была масса времени, чтобы об этом подумать, потому что ни о чем другом я все равно думать тогда не мог. Но… не нужно больше манипулировать мной. Это просьба. Попробуй… поверить в то, что я достаточно разумен, чтобы быть соратником, а не орудием. И Линь Шу и рад был бы воспользоваться своим потом и кровью выстраданным даром слова… но не может. Потому что остро ощущает, что для речи нужен воздух, а ему нечем его вдохнуть. - Только не вздумай извиняться, - усмехается принц, и со вздохом берет в руки пиалу с чаем, который он так и не научился любить, - Я на самом деле все понимаю, более того, уже вдосталь наелся опытом управления гражданскими идиотами и даже позаимствовал некоторые твои приемы. Это просто на будущее. Ну и заодно, чтобы у тебя был повод мной погордиться. - Кстати! – отмирает Линь Шу, глядя на пиалу в руках Цзиньяня, и вспоминая о том, что приготовил ему подарок, - Фей Лю в благодарность за конфеты притащил мне тут одну штуку… - он осторожно вытаскивает из прохладной воды небольшой керамический кувшин, откупоривает залитую воском пробку, наливает в чистую пиалу немного прозрачной, пахнущей свежестью и снегом жидкости, - И я подумал, что раз ты так и не стал ценителем чая, возможно, тебе придется по вкусу более экзотический напиток. Это почти вода, - улыбается он, с поклоном протягивая напиток. И когда их пальцы соприкасаются, повторяет то, что уже говорил. И на этот раз правда кажется такой же естественной и изысканной, как млечный сок далеких северных деревьев, - Не лгать тебе – мой гейс, наложенный на меня Линь Ченем. Моя плата за то, чтобы быть чем-то, отличным от аморфных духов предков. Так что, если я его нарушу, ты определенно об этом узнаешь, так как не сможешь больше прийти в это место… потому что его больше не будет. Поэтому, пока твои сны связаны с моим посмертием, ты можешь быть уверен, что я тебе не солгал. - Я бы предпочел просто получить твое слово, - качает головой принц. - Линь Чень знает меня лучше, - усмехается Линь Шу, - Иногда мне кажется, что тот яд отравил не только мое тело, но и исковеркал разум, раз его тоже приходится лечить… - и он замолкает, осененный внезапной догадкой. - Что? – Цзиньянь подается вперед, так и не донеся пиалу до губ. - Я… пока не уверен… - медленно проговаривает Линь Шу, - Это насчет того, почему я все-таки предпочел умереть. И не возвращать себе свое имя… Но мне надо еще об этом подумать. И это слишком долгая история, чтобы начинать ее сейчас. Тебе уже пора, а… мне не хотелось бы растягивать этот рассказ на несколько снов. Лучше я кое-что тебе пообещаю, - добавляет он с внезапной решимостью, - Это будет первое, что ты услышишь от меня, когда будет готов амулет, - Цзиньянь кивает, принимая условие, и делает первый торжественный глоток, прикрыв глаза и прислушиваясь к себе. - Это определенно лучше чая, - говорит он, жмурясь от удовольствия. Линь Шу смеется и обещает хранить божественный нектар исключительно для сиятельного принца. Принц с достоинством принимает щедрый дар. Их обоих не покидает чувство, что случилось что-то важное и определяющее, но на сердце слишком легко, чтобы портить момент формулировками. И когда Цзиньянь растворяется в обычном сне, Линь Шу распускает волосы и принимает позу для медитации. До того момента, когда тетушка Цзин соберет все необходимое для создания амулета, он должен определиться с воспоминанием, которое станет его основой. При всем богатстве выбора, это не так просто. Воспоминание должно связывать их обоих, должно быть безусловно важным и эмоционально наполненным, должно включать в себя ощущение защищенности и непоколебимое чувство связи. Линь Шу просматривал одни за другими свои детские годы, их с Цзиньянем проказы и вылазки, тренировки, учебу, мальчишеские тайны, первые победы и поражения. Память о них была яркой, цветной и наполненной радостью, и пожалуй, они бы подошли, но уверенность в собственной неуязвимости происходила тогда просто от отсутствия опыта, и Линь Шу сейчас, с точки зрения взрослого человека, мог навскидку назвать множество сценариев, которые с легкостью разрушили бы эту детскую самонадеянность благополучных мальчиков. Но с другой стороны, в том времени, которое они провели вместе, когда он уже был в образе Мэй Чан Су, времени, лишенном наивных иллюзий, было слишком много боли и надежд принца и слишком много его лжи, в попытках как-то минимизировать посыпание солью незаживающих ран брата. Какая уж тут защищенность… такая же, как старательно лелеемое недоверие к самому себе, которое господин Су активно взращивал в принце. Линь Шу вздохнул. Если бы ему пришлось пройти этот путь снова, он прошел бы его по своим собственном следам, не изменив ни жеста, ни слова. В конце концов, не лгать, так не лгать. Выглядеть более благородным, чем он есть на самом деле, он уже давно не стремился. И сожалел сейчас только об одном, что, видимо, придется снова вернуться к детским воспоминаниям и выбрать какое-нибудь из них, хоть это и ослабит силу амулета, тем не менее, выбирать не приходилось. Он потянулся, собираясь снова углубиться в волны памяти, ветер взметнул пряди его волос, и они послушно рассыпались воспоминаниями, которые хаотичными картинками замелькали перед внутренним взором… и вдруг Линь Шу застыл, глядя, как в тягучем замедленном движении времени из изящной нефритовой чаши в руке Цзиньяня выплескивается на пол вино. Отравленное вино. Императорская милость чужеземному ученому, чья причастность к беспорядкам в столице и правящей семье не доказана, однако, несомненна. В чьё имя император предпочитает не верить, однако совет преступника и мятежника Ся Цзяна слишком хорош, чтобы его проигнорировать: «лучше напрасно казнить, чем отпустить виновного». Но император милостив, император приготовил для простолюдина и болезненного философа быструю и почти безболезненную смерть. Линь Шу забывает дышать, переживая тот день секунда за секундой. Предельное напряжение всех душевных и физических сил. День, когда Цзиньянь снова без тени сомнения посмотрел на него не как на господина Су, как на Линь Шу. День, который почти убил их обоих, почти поверг столицу в смуту гражданской войны, в которой втихаря собирался участвовать даже беспечный лекарь, молодой хозяин архива Ланъя и только небеса знают, его прочие титулы. День, когда они оба выжили только благодаря чуду. И превосходящей любые законы судьбы, власти или традиций, не знающей сомнений стойкости наследного принца. И Линь Шу понимает, что то, о чем писал в своем трактате «дивный дядюшка», что когда найдется нужная частица памяти, ее ни с чем не перепутаешь, абсолютная правда. Горькая, как та «чистая вода», которой Линь Чень пичкал его в качестве лекарства. Потому что это действительно было то самое, единственное в своем роде, нужное воспоминание. Одно из немногих, которые он не готов был потерять. Одно их тех, что спаивали в цельную неделимую субстанцию его душу. «Дивный дядюшка» был безусловно прав, - мало найти нужное, гораздо труднее решиться с ним расстаться. Потому что не будет второй попытки. Просто потому, что ему будет нечем ее оплатить… Линь Шу сидел, уставившись в одну точку и пытался как-то сдвинуть мысли хоть в каком-то направлении. Перестать метаться в замкнутом кругу самосохранения. Да, он больше никогда не вспомнит того дня. Своего отчаянного блефа «Да, я Линь Шу. И что?», абсолютного шока в глазах Цзиньяня и практически отчетливого щелчка в его сознании, когда на словах императора про яд и то, что после него неузнаваемо меняется облик, головоломка «хитроумный советник с привычками мертвого друга» сложилась. Он больше никогда не испытает облегчения от того, что в стремнине осознания принцу не пришло в голову подумать, каким физическим воздействием достигается эта смена облика. И больше никогда не сможет до конца понять, как же все-таки случилось, что ему не достало его пресловутого хитроумия, чтобы утаить свою последнюю тайну даже от бесхитростного седьмого принца. Не вспомнит, как каменеет лицо и леденеет всё внутри, когда евнух приносит подарочную императорскую чашу с ядом, и как сердце прошивает горечью, а разум твердит, что Цзиньянь не должен видеть его смерти, иначе сойдет с ума, не выдержит, сломается, и что бы потом с ним ни случилось, все будет неправильным. Он больше не вспомнит этих тягучих, но все равно слишком торопливых минут, когда он просчитывал тысячи возможностей развития ситуации и не видел в них ни одной приемлемой. Не вспомнит, что смерть – это не страх, а облегчение, а страх – это умерев, стать той соломинкой, что ломает хребет буйволу. Его бесстрашному, цельному, любящему и верному водяному буйволу. Не вспомнит свой собственный шок, когда Цзиньянь в своей неповторимой манере плюет на традиции и приличия и находит выход там, где пасует гений Цилинь, когда отбирает у него чашу. И как подгибаются колени, когда он выливает вино. До последней капли. Оскорбляя императора и отца, отвергая бескровную смерть с прямотой воина, готового в любую секунду умереть в бою, но презрительно рвущего тонкие кружева интриг. Провоцируя, но не блефуя. Не вспомнит, как в одно мгновение в голове все опустошающее леденеет и обжигает пламенем не яда, - понимания, словно с каждой каплей вина его самого покидает рассудок, принося какое-то иное абсолютное знание. Они оба тогда были готовы к смерти. И стоило императору решиться и дать знак страже, оба без колебаний погибли бы в бою, - спина к спине, - в осознании горького, удушающего счастья. И потом, даже ужасаясь последствиям, ни на миг не пожалели бы о своем выборе. Не вспомнит даже того, что умудрился забыть за время этой судьбоносной аудиенции – что снаружи остались десятки сумасшедших идиотов, с их самоотверженной любовью, которые вот-вот пойдут штурмовать дворец и спасать тех, кто уже не будет нуждаться в спасении. Никогда больше в его памяти не будет этого дня, прожитого на пределе возможностей. Не будет этой всепоглощающей гордости – за принца, этого чувства абсолютной защищенности, отравленного знанием, что за него придется расплатиться очередным предательством, потому что как бы ни хотел, выжить он не сможет. Сможет либо умереть, либо сойти с ума и замарать те крохи светлой памяти, что сумел после себя оставить. Даже тогда его не остановила бы эта цена, которую судьба потребовала за попытку восстановить справедливость, но именно тогда, по сравнению с живительной чистотой самоотверженности Цзиньяня, подобной колокольному звону, прогоняющему демонов, его собственный путь, усеянный искалеченными жизнями, выглядел смертельно неприглядным. Но больше он не вспомнит, что отсутствие выбора не является оправданием. И что даже в безвыходной ситуации можно остаться верным себе. Линь Шу прячет лицо в ладонях, пытаясь сконцентрироваться и собрать в кулак остатки решимости. Та выскальзывает из захвата воли как дым сквозь пальцы, но он только стискивает зубы и, потерпев поражение, пробует снова и снова. Заставляет себя думать о том, что в этом воспоминании действительно есть все, что необходимо для амулета. Сильные эмоции, их связь, чувство абсолютного щита, способного удержать даже прямой удар судьбы, напряжение всех душевных сил с обеих сторон. Думает о том, как гордился принцем, сумевшим, несмотря на шок, не потерять лицо и не растеряться ни под градом нападок Ся Цзяна, ни под волной подозрений императора. Как эта стойкость заставила его самого собраться и не дрогнуть, дала силы даже на то, чтобы не утратить снисходительные интонации… Лишиться этого воспоминания было все равно, что добровольно ампутировать… не руку – палец. Казалось бы, не такая уж страшная потеря, и Линь Шу приходилось жертвовать и большим… Но это защитит Цзиньяня, - думает он, заранее ужасаясь тому, что ему придется ответить правду на прямой вопрос принца, если тот додумается его задать. Последнее было, к счастью маловероятным, но, пожалуй, это был первый раз, когда обещание Линь Ченю, подобно удавке, сдавило его горло. И Линь Шу с усилием пытается вдохнуть, судорожно сжимая кулаки – паника обручем тьмы стискивает ребра, радостно отзываясь тьмой в живущем в нем и ждущем своего часа безумии. Линь Шу стискивает зубы и приказывает своему телу встать и открыть глаза. Тело пытается послушаться, но дезориентировано почти тут же теряет опору и кубарем летит с крыльца в пруд. Холодная вода приводит в себя мгновенно и полностью, и облегчение Линь Шу настолько велико, что он не торопится выныривать, ждет, пока легкие запылают от нехватки кислорода, пока воспоминания тела напомнят о неодолимой силе реальности, которая властна над ним даже в этой модели небытия. К счастью – все еще властна.