Тао посмертия и сна

Когда он выныривает, на берегу стоит Линь Чень, с интересом вглядываясь в воду. - Я все думал, - неторопливо и насмешливо говорит он, глядя на потоки воды, стекающие по лицу и насквозь мокрой одежде Линь Шу, и меланхолично любуясь веточкой водоросли в его волосах, - Сказать тебе, что ты как бы не в том состоянии, чтобы суметь утопиться, или дать тебе это проверить на опыте… - Ничего, - отвечает вроде-бы-мертвый-дух, - Мне и памяти об этой возможности хватает… Кстати, - добавляет он, выбираясь на берег, - Мне нужна твоя помощь. - Ну кто бы сомневался… - бормочет себе под нос беспечный лекарь, и взгляд, которым он провожает идущего в дом, неожиданно хлесткий, темный… и тревожный. Разумеется, он соглашается показать, как определить прядь волос, ответственную за конкретное воспоминание. Разумеется, он достанет некоторые растения для настоев, которых не найдется у тетушки Цзин, и эти компоненты безусловно будут надлежащего качества. Разумеется, он найдет в своей праздной жизни – две должности на небе, одна на земле, плюс всеведение и прочие врачебные клятвы не в счет – сорок дней на то, чтобы пошляться по столице и присмотреть за принцем. Все равно Фей Лю уже пару недель ноет о том, что он давно не играл с братцем Мэном. Разумеется, он оставит свое мнение при себе. Всё очень-очень предсказуемо… Уход беспечного лекаря и своего самоназначенного ангела хранителя Мэй Чан Су замечает разве что по тому, как облик привычно соскальзывает в Линь Шу, но это уже своего рода традиция. Что именно изучает на его материале Линь Чень, как именно это делает, и какие выводы следуют из его очередных раздумий – выпытывать бесполезно. Хорошо, если просто фыркнет и переведет тему, а может ведь под настроение и завалить словами, запутать в терминах, спеленать интонациями и, полюбовавшись делом своего хитроумия, оставить приходить в себя. А это пара суток абсолютно потерянного времени, жадно сжираемого на самовосстановление. После пары таких попыток, господин Су сделал выводы и отложил выведение небожителя на чистую воду на потом. Когда не будет более насущных дел. Например, вот этой будущей ночи, которая настанет буквально через несколько часов. Когда Цзиньянь придет, чтобы попрощаться на сорок дней. Помня, что было, когда он пролежал в беспамятстве всего пять этих дней, присутствие в столице Линь Ченя будет совсем не лишним… Впрочем, Линь Шу понимал, что это всего лишь паника. Ничего особенного в ближайший месяц произойти не должно было, а что должно – так это жизнь. Жизнь наследного принца, и водить его по ней за ручку занятие бредовое и абсолютно ненужное. Просто он уже привык. Привык где-то внутри, в фоновом режиме, пока занимается своими тренировками, пока изучает свои новые возможности, пока оттачивает их и роется в книгах, пока размышляет, что посоветовать принцу насчет очередных проблем с чиновниками и путаницей в отчетах… привык ждать. Когда прозвенит колокольчик, и он откроет двери, чтобы увидеть, как взгляд Цзиньяня с тревожного – каждый раз тревожного – меняется на теплый, как опаляет его радостью и мгновенным умиротворением. И отзывается ответной улыбкой. Так и на этот раз. Они не говорят о следующих днях, главное сказано, инструкции оговорены и запомнены – сорок дней без визитов, в сороковую ночь до рассвета принц должен будет прийти в усыпальницу, забрать с жаровни браслет и стянуть его на своем левом запястье. Тогда, несколько ночей назад, когда они как раз оговаривали порядок действий, Цзиньянь единственный раз позволил себе вздохнуть и покривиться от предвкушения пустых снов, на что Линь Шу рассмеялся, наклонился к нему и сказал на ухо, словно тут, где кроме них никого не было, нужна была еще какая-то секретность. - У тебя есть целый мир, представь только – шумный, безумный и цветной. А у меня – одна память, которой я, если в достаточной мере сосредоточусь, могу управлять. А из настоящего у меня тут - только ты. Те мысли, что ты приносишь с собой, та жизнь, которая пропитывает тебя, потому что ты живой, неопределенность твоего будущего и свобода воли и выбора, - и, отстранившись, глядя в широко распахнутые удивленные глаза принца, добавляет, - Поэтому, - уж поверь, твое высочество - не я делаю тебе одолжение, впуская в этот мир. Ты даешь мне гораздо больше. И неужели ты думаешь, что я буду скучать по всему этому меньше, чем ты – по снам? И он улыбается и смотрит, и сейчас у него глаза господина Су, но на этот раз принц видит в них и тепло, и любовь, и нежность, которые очень старательно не замечал когда-то во взгляде своего хитроумного советника. И сейчас, пока Линь Шу по привычке сидел и пил свой чай, Цзиньянь ради удовольствия разминался на мягкой, как ковер траве внутреннего двора в рамках малого небесного цикла, он думал о тех его словах, чувствуя кожей, как его с каждым оборотом, каждым взмахом, обвивает точно такой же взгляд И после завершающего движения, он вдруг - ярко и мимолетно, как озарение перед пробуждением – подумал, что надо же непременно сказать, и уже сделал вдох, собираясь заговорить, но повернувшись к Линь Шу... застыл – от совершенства и простоты картины – мягкие складки одежды, пальцы, чашка, блик чая, луч солнца на щеке, несколько листьев на досках пола, книга, заложенная шпилькой для волос, умиротворение, теплота в глазах и прячущаяся в уголках губ улыбка... Мысль, рожденная привычными движениями, растаяла туманом, дымкой, в которой расплывались раньше контуры реальности, всё вокруг вдруг стало видеться ярким, четким и ошеломительно неотразимым, как тонкое лезвие клинка, легко вошедшее в тело, найдя невидимую брешь в доспехе. И почему-то именно в это мгновение Цзиньянь осознал, что... у хозяина его снов - сейчас и уже наверное довольно давно... - не лицо Линь Шу. И не лицо Мэй Чан Су. Что они оба как-то - когда-то... - в череде сновидений или, возможно, в реальности, когда он вспоминал эти сны, или где-то еще глубже, там где протекали так любимые лекарями маловразумительные энергии... - слились для него в единый цельный образ. Человека. Которого. Он. Любит. И которого - теперь - мгновенно узнал бы и принял в любом обличье. И принц улыбается. Немного щурится, видя отражение этой своей улыбки, смягченное безмятежностью Мэй Чан Су и сияющее светом Линь Шу, чувствует, как растянутые и довольные нагрузкой мышцы переполняет горячая уверенная сила и знает, что проснется в замечательном настроении и каким-то образом сохранит в разуме и теле память этого сна, так похожую на реальность… сохранит на все долгие сорок дней и ночей. И что бы ни говорил гений Цилинь, поясняя свои метафизические размышления, для него, Цзиньяня, это и была настоящая реальность, не важно, во сне или наяву. Для них обоих. И он идет пить чай, попутно стягивая прямо из пальцев сидящего наполовину очищенный мандарин, и под насмешливое фырканье уютно приваливается спиной к прохладному от тени плечу. Разогретая движением и солнцем кожа впитывает эту прохладу, и Цзиньянь почти слышит, как во всем теле отдаются сильные размеренные удары сердца. Не важно чьего - его или Линь Шу, его или Мэй Чан Су. Важно, что каждый из них делает его, наследного принца Цзина, которому, кстати, скоро уже нужно будет просыпаться, на самую капельку счастливее. И он закрывает глаза, чувствуя сквозь веки ровный солнечный свет. И открывает их уже во дворце, в своей постели, слушая шелестящие шаги евнуха, идущего его будить. А где-то там, в посмертии, которое уже не сон, гений Цилинь немного грустно улыбается и подбирает с пола полуочищенный мандарин, который стащил, но позабыл съесть его друг и его гость. Оранжевая кожица не желает исчезать по мысленному приказу, все еще согретая вещественностью прикосновения живых пальцев, и у давно уже бесплотного духа упоенно сжимается сердце, которого по идее, не может быть. С другой стороны – кто его знает, как действуют на умерших такие частые контакты с живыми, да еще и настолько уперто-реальными… принцами. Вот залетит в следующий раз Линь Чень за своими очередными наблюдениями для вечного его трактата «О живых и мертвых», надо будет спросить. Что там на самом деле скрывается под эпитетом «Сын Неба». Но он же непременно перенюхает каждую травинку, скормит Фей Лю все мандарины и выдаст в итоге очередную загадку, ответ на которую будет прост и всеобъемлющ, как смысл жизни. И ничего в результате не объяснит. Шелест листьев складывается в мантры и мысли текут легко и плавно. Пройдет день, потом еще день, и через сорок циклов, обещающих быть для него очень насыщенными, и посмертие снова обернется сном, и, говоря откровенно, это будет куда лучше, чем он когда-либо смог бы придумать для себя сам.