Тао посмертия и сна

Только к середине первого дня пути, основательно прожарившись под солнцем и продувшись порывами вольного ветра до блаженной пустоты в голове, Цзиньянь осознает, насколько засиделся в столице. Как ему не хватало этого простора, не загнанного людьми в рамки архитектуры, бесконечного неба над головой и единственного предела – горизонта, который в любом случае недостижим. Тело на удивление легко переключилось на привычный ранее походный быт, а разум – на военную субординацию, все-таки куда более свободную, чем сословные рамки. И принца не огорчали даже периодические остановки с административными целями в разных селениях. Это просто позволяло не забывать о долге, но мысль о том, что деревенские домики или городские стены вот-вот останутся позади, уступая место ровному течению дороги, неуклонно грела душу. Впрочем, это не мешало наследному принцу внимательно смотреть по сторонам и потом, покачиваясь в седле, сравнивать свои наблюдения с выводами Линь Ченя. Советы и замечания лекаря были неизменно взвешенными и разумными, и практически всегда ему удавалось просчитывать на несколько ходов дальше, чем принцу. И тогда Цзиньянь внимательно, почти жадно учился у него предусмотрительности. В этом молодой хозяин Архива был хорош, привычка к систематизации позволяла ему по отдельным деталям выстраивать общую картину, к которой он умел парой слов добавить измерение времени, оживляя выводы, чтобы вплести рассуждения в реальную жизнь. Этот способ восприятия удивительно удачно накладывался на стратегическое мышление Цзиньяня, и тот старательно запоминал, каким образом можно такое творить с обычной информацией. И пробовал строить похожие модели сам. Линь Чень беззлобно посмеивался, но терпеливо поправлял неточности и иногда поглядывал с одобрением. Принц, у которого с детства был стойкий иммунитет к насмешкам, тем более, не злонамеренным, некоторую снисходительность своего случайного учителя автоматически отфильтровывал, все внимание направляя на тренировки новых навыков. Два дня дороги пролетели как один миг, и вот уже они, с наступлением вечера, устраиваются в императорском охотничьем домике. Пока слуги суетились с наведением порядка и устройством быта, пока гвардейцы выставляли охранный периметр, пока Линь Чень отчитывал Фей Лю промочившего насквозь сапоги и ноги во время импровизированной рыбалки и отбирал у него несчастную обувь для просушки, пока мальчишка обиженно сопел и из последних сил терпел нотации, оставаясь на месте, принц сидел на веранде, неторопливо проверяя свое оружие перед завтрашней разведкой местности. Солнце уже коснулось своим краем горизонта, когда лекарь махнул рукой на воспитание и счастливый Фей Лю босиком умчался туда, где его никто не ругает. Вслед ему донеслось беззлобное «Далеко не ходи!», и Линь Чень показался на веранде, расположившись около Цзиньяня, довольно, как кот, жмурясь под лучами заходящего солнца. В процессе отчитывания подопечного, он уже сменил запылившееся дорожное платье, и тоже был разут, видимо, отобрать сапоги у Фей Лю можно было только показав личный пример доброй воли. Полируя меч в приглушенных сумерками лучах, принц размышлял, стоит ли вернуться к разговору о пересмотре процента податей в зависимости от условий жизни поселения или обсудить завтрашнюю программу прочесывания охотничьих угодий… как вечерний воздух пронзил протяжный высокий вопль, похожий на крик птицы. Линь Чень исчез с места мгновенно, принц едва успел заметить, как он единый движением поднялся, оттолкнувшись от досок, и унесся в сторону деревьев. Сам Цзиньянь, видит небо, спешил как мог, но отстал тут же и безнадежно, хотя, привычка воина и охотника, позволила ему довольно ровно держать след. Гвардейцы среагировали еще позже, потеряв время на составление плана, и в принципе плелись где-то далеко в хвосте. Конечным пунктом бурного, почти ночного, забега стала небольшая полянка у ручья, по всем признакам, участка водопоя местного зверья. Там, у кустов разросшейся калины, сидел несчастный Фей Лю, а перед ним на коленях стоял Линь Чень, что-то говорящий ему тихим спокойным голосом. Цзиньянь шагнул ближе. - Ну тихо, тихо… - уговаривал лекарь, скупыми и какими-то хищными движениями осматривая сомкнувшиеся на мальчишечьей щиколотке челюсти капкана, - Скоро все будет хорошо. Потерпи чуть-чуть, и завтра, пока ты будешь выздоравливать, я собственноручно налеплю тебе пельменей столько, сколько сможешь съесть. - Правда? – тянет Фей Лю и послушно прикусывает сложенный вчетверо ремень. - Обещаю, - торжественно кивает Линь Чень, предельно осторожно разжимая капкан. Мальчишка судорожно втягивает в себя воздух, но не дергается и не стонет. Как только жадные зубья перестают касаться тела, лекарь резким, почти неуловимым движением рвет их в стороны так, что окровавленный металл гнется и крошится в пальцах, прежде чем улететь в ближайший овраг. Фей Лю тихо всхлипывает, пока его ногу наскоро перевязывают тут же оторванной полосой рукава, и принц смотрит на поникшие нити когда-то искусной, а теперь уничтоженной вышивки, похоже, даже не замеченные лекарем. Все внимание того направлено на ребенка, - Ну вот, - говорит он со своей обычной насмешливой интонацией, - А теперь домой, пить лекарства и делать нормальную перевязку с компрессом. Имей в виду, ты теперь пациент, а значит, играем по моим правилам. Ясно? - Фей Лю кривится, видимо, представляя перспективы, но Линь Чень, не обращая больше ни на что внимания, берет его на руки и поворачивается к принцу. Его взгляд сосредоточен и холоден, - Пусть осмотрят эту поляну сегодня, тут еще несколько капканов, как минимум, и могут быть еще ловушки и силки. А то ночью может еще кто попасться, а мой личный счет к этим браконьерам в увеличении не нуждается. Цзиньянь кивает своим ребятам, чтобы те начали работать, а сам идет с Линь Ченем обратно. На всякий случай. Слушая, как тот спокойно объясняет Фей Лю, как замечать ловушки и капканы в пересеченной местности. Как их маскируют, где обычно ставят, какими они бывают и как именно при случае нужно выпутываться самостоятельно. Мальчишка только как обычно односложно мычит в ответ, но есть надежда, что принимает к сведению. В любом случае, это немного отвлекает его от пульсирующей боли в ноге, а невозмутимое и привычное ворчание успокаивает. Потом они расходятся, Линь Чень идет, как и грозился, долечивать подопечного, а Цзиньянь – сообщать последние новости и отдавать распоряжения своим людям. … Когда Фей Лю засыпает и перестает к нему жаться продрогшим котенком, Линь Чень проверяет, спал ли жар, удовлетворенно кивает сам себе, и, наконец, выползает на веранду с бадьей воды, мазью и ворохом тряпок. Ночь, тишина, никто не станет донимать наивными вопросами. Можно ради разнообразия побыть в расслабляющей компании с умным человеком – собой… С последним он, конечно, загнул, потому что наследный принц, как оказалось, сидел у их дверей, как приклеенный, и настолько слился в фоном, что Линь Чень заметил его уже после того, как с беззвучными ругательствами умостился на прохладных досках и по возможности удобно устроил свои многострадальные ступни. Беспорядочная беготня по лесам и долам босиком в условиях изнеженности организма, привыкшего к обуви, не способствует хорошему самочувствию. Вся эта злокозненная мелочь вроде колючек, острых камешков, сучков и прочего мусора с готовностью предоставляет свои слуги по созданию проблем. Заняться собой раньше, он не мог, иначе бы Фей Лю, бесхитростная душа с встроенным модусом защитника, встревожился бы и вовсе не уснул. Зато теперь… теперь в его распоряжении была еще одна бесхитростная душа… «Вот ведь, развелось, - со вздохом думал он, - Сейчас еще забалтывать придется…» Но принц оправдывать его ожидания не спешил, сидел все так же неподвижно и молча, дышал ровно и размеренно, и можно было подумать, что он спит, если бы не блеск глаз и спокойное внимание, с которыми он наблюдал за перевязкой. Не вскакивал, не предлагал помощь, не лез под руку, - в общем, вел тебя совершенно нераздражающе. Настолько, что лекарь сам не заметил, как снова расслабился. Было в присутствии Цзиньяня что-то.. правильное, так уютно молчится со старым другом, и Линь Чень как-то умудрился не отследить общей эпатажности своего действия, когда по окончании лечения, развалился на спине и задрал пострадавшие конечности на стену. Находись он тут один, это была бы просто процедура облегчения хода телесных жидкостей в потерпевшем участке, но когда твои пятки прислоняются к полированной доске в полуметре от головы наследного принца, они обретают совершенно иное значение. За которое эти самые конечности и отрубить не побрезгуют. Но принц только усмехается и, видимо решает, что пришло время поговорить. - На самом деле, я размышлял, насколько ваши возможности выше человеческих, - любезно информирует он о ходе своих мыслей, и Линь Чень буквально въяве представляет, как ребенком принц играл с маменькой в оказание первой помощи. Вложенные на безусловном уровне базовые врачебные понятия в какой-то степени примиряли с его присутствием, - Если я не ошибаюсь, то к утру от ваших… ран не останется и следа? – продолжает вежливо поддерживать разговор принц и, удовлетворившись кивком, развивает мысль, - И вот теперь я начинаю понимать, почему вы никогда не вмешиваетесь с военные конфликты. Хотя прекрасно владеете боевыми техниками. Это была бы нечестная игра… - Ну почему же, - Линь Чень улыбается и чувствует, что ночь начинает становиться интересной. В более приемлемой разновидности занимательного, чем раньше, - Совсем недавно я как раз принимал участие в военном конфликте. На севере. И не сказал бы, что мое участие как-то определило исход сражений. Так же, как и участие Фей Лю. На нашем счету просто больше убитых, но когда дело касается армий… - он задумывается над образом мальчика, способного побеждать даже армии, и чувствует на языке отзвук привычной горечи, заставляющей вспомнить, что, какие бы воспоминания его ни осаждали, он сейчас говорит с принцем Цзин, а вовсе не со старым другом, у них сейчас разное прошлое и разные ассоциации, - Использовать нас нецелесообразно, - заканчивает он с усмешкой, - А у меня, так вообще совершенно противоположная специальность. И техники владения телом нужны мне вовсе не для того, чтобы сокращать поголовье живых, а совсем наоборот. В процессе операций требуется даже большая точность, чем бою. - Тогда почему? – спрашивает принц то, на что уже знает ответ, и на самом деле это не вопрос, это установка рамок беседы. И Линь Чень принимает их, потому что это именно то, что он согласен и готов рассказать. - Потому что я обещал до конца быть рядом со своим неисполнительным пациентом, - он кривит губы в улыбке и думает «Потому что так велело мне сердце. И все то, чем я являюсь. Каждый раз, когда судьба сводит меня с одним из вас, я не могу поступить иначе, как не могу предать самого себя…», - Обещания имеют над нами определенную власть, - поясняет он принцу со вздохом, - Поэтому иногда нас можно на них поймать. - Зачем тогда обещать? – помолчав, спрашивает Цзиньянь дальше, складывая в уме свои вопросы и ответы лекаря в какую-то схему. И Линь Чень наблюдает за процессом. - Так выходит, - он пожимает плечами и переводит взгляд на небо, вспоминая, - Когда я первый раз увидел Чан Су, ему тогда пару месяцев как разрешили вставать, после того, как старший хозяин архива Ланъя убрал из его тела весь яд, который сумел. До того он два года провалялся в бреду и боли, и ослаб так, что дышать мог исключительно на дикой маниакальной целеустремленности. К моменту моего возвращения в Архив, он только-только научился ходить, вернее – кое-как держаться на ногах больше пары минут кряду, и говорил еще запинаясь и заикаясь на каждом слове. В общем, зрелище было то еще. К тому времени он уже так достал всех своей несговорчивостью, что его свалили на меня, как на самого свежего кандидата. Чтобы не убить ненароком, все-таки, с таким трудом спасли. – Цзиньянь слушает молча, весь подавшись вперед, и все в нем обращено к собеседнику. У него невидимо дрожат губы и почти незаметно дыхание от того, как осознанием сдавливает ребра. Но он не перебивает, в отчаянной решимости узнать все до конца. И он имеет на это право. В конце концов, никто, кроме Линь Ченя не может ему это рассказать. И не для того ли беспечный лекарь согласился провести эти сорок дней возле принца? Этому ребенку с открытым сердцем в воплощении планов Чан Су выпала самая горькая роль, и лекарское призвание внутри Линь Ченя буквально требовало, чтобы он что-то сделал. Хоть как-то попытался облегчить его боль, сшил края рваных ран, успокоил кровоточащее сердце. Путь в посмертие, конечно, уже наполовину излечил его, но яд неверия и непонимания все еще отравлял чистую душу, только-только начавшую оживать после полыхавшего в ней пожара. И, глядя на звезды, молодой хозяин архива Ланъя продолжает, - И вот я наблюдал за ним, день за днем. За его упорными попытками восстановиться, за тем, как он раз за разом повторяет самые простые движения, заново заставляя свое тело подчиняться, как он часами сидит и делает упражнения по артикуляции, вливая в себя по три чайника воды, чтобы не пересыхало в горле… Казалось, он даже во сне не оставляет этих попыток… До какого-то момента, это вызывало уважение, - на этом пассаже Цзиньянь первый раз удивляется и почти теряет нить повествования, не понимая, как может быть иначе. И это именно то, что ему надо объяснить, и Линь Чень продолжает, - Но через полгода я понял, что его целеустремленность перестала быть разумной. Чан Су маниакально пытался вернуть себе прежнюю форму. Как с детства он привык к тому, что если достаточно долго и упорно делать упражнения, то рано или поздно тело станет послушным и достигнет того, что от него требуют. А он хотел стать прежним. Сильным. Достаточно сильным для того, чтобы вернуться и заявить о себе. Всё, что говорили ему лекари, о том, что после того, через что он прошел, он в любом случае будет слаб, что болезнь больше никогда не покинет его тело, что он должен беречь его, а не истязать, - он все пропускал мимо ушей, продолжая свои упорные тренировки. И однажды, увидев, как он потерял сознание буквально только что проснувшись… я понял, что дальше так продолжаться не может. И когда он пришел в себя, я посадил его перед зеркалом. И велел сделать так, чтобы его лицо стало прежним. Чан Су, конечно, разозлился, он к тому времени был в постоянном отвратительном настроении, наорал на меня, потребовал, чтобы я не тратил его время, проваливал в преисподнюю и не мешал ему выполнять последнюю волю отца. В ответ я на него тоже наорал, объясняя, что пока он не смирится с тем, что ему больше никогда не стать прежним, он будет двигаться не к своей цели, а к могиле. И чем упорнее он будет отрицать очевидное, тем быстрее сдохнет, сделав все усилия по своему спасению бессмысленными, - Линь Чень помолчал, все так же вглядываясь в небо, и вспоминая широко распахнутые, горящие от непролитых слез глаза, в которых мучительно таяла пелена безумия, заменяясь отчаянием. Но с отчаянием уже можно было работать. Главное, что он сумел остановить эти сумасбродные, ни к чему не ведущие метания, и теперь нужно просто дать пациенту отдышаться, чтобы спокойно повести его в нужном направлении. А не отлавливать суматошные и самозабвенные броски в разнообразные варианты пропастей. Он усмехнулся и продолжил, - Потом я еще долго читал ему лекции о том, что, чем больше ненужных действий он совершает, тем меньше времени оставляет себе на свою миссию. И как только до него дошло, что он по своей глупости практически гарантированно не доживет до ее благополучного завершения, Чан Су включил, наконец, мозг и начал строить реальные планы. Ему, воину и полководцу до мозга костей, было непросто признать, что теперь его поле битвы навсегда ограничивается разумом. Интригами. Манипуляциями. Информацией вместо доспехов и словом вместо оружия. Он ненавидел и презирал свою слабость, но смирился с ней, как смиряются с ампутацией. Он ломал себя с тем же безжалостным упорством, и сколько я ни пытался донести до него хотя бы концепцию обезболивания, Чан Су только отмахивался. Он не хотел, чтобы было легче, боль стала для него своеобразным источником силы. Это было… страшно, - Линь Чень перевел взгляд на принца, который смотрел на него, едва сдерживая дрожь, и, похоже, не замечая, как по его щекам катятся медленные слезы, - Это было страшно, - повторил он, глядя твердо и спокойно, пугающими, неподвижными омутами темных глаз, - И, вместе с тем, у него была достойная причина для того, чтобы прикладывать усилия и жить. И тогда я пообещал ему, что сделаю все, чтобы он сумел достичь своей цели. И буду рядом до самого конца. В качестве последней страховки. Если ему не удастся, я завершу начатое им… Потом, еще долго, их обоих сковывает тяжелое, наполненное памятью и образами молчание. Оно вязкое и густое, и сочится из души, словно черная, смешанная с ядом кровь. И Линь Чень знает, что на самом деле не сказал пока ничего действительно необходимого, только вскрыл рану, чтобы выпустить гной, и до настоящего заживления понадобится еще много слов и еще больше памяти, но сейчас не время. Нужно дать сознанию Цзиньяня избавиться от того, что отравляло его тринадцать долгих лет, дальше предстоит вычистить рану от всех заноз и прочих посторонних предметов, и только потом настанет черед целебных снадобий. Впрочем, у него впереди еще целый месяц. Должен успеть…