Тао посмертия и сна

После того, ночного разговора что-то неуловимо поменялось в отношении принца к Линь Ченю. Это почти ни в чем не выражалось, разве что в не особо проявляемом, но явственном доверии. Раньше, если бы Цзиньяню постфактум доложили, что на рассвете лекарь без сопровождения отправился в ближайшую деревню с невыясненными целями, принц как минимум покривился бы в раздражении, и по возвращении небожителю были бы озвучены условия, права и обязанности. Сейчас же Цзин просто прикинул, как можно будет использовать эту своеобразную разведку, и на какие вопросы обязательно надо добиться ответов. Например, о причинах прогулки можно было и не спрашивать – официально Линь Чень наверняка отправился за продуктами для обещанных пельменей, неофициально – выяснить, чьи это были капканы. И принц был абсолютно уверен, что и то и другое ему удастся. Как – тоже лучше не спрашивать. А вот побеседовать насчет методов обнаружения браконьеров и предотвращения их дальнейшего появления действительно стоило. У молодого хозяина Архива могли быть интересные мысли на этот счет. Мысли действительно были, и на пару недель казалось бы пустяковое дело захватило Цзиньяня целиком. Из неправомерной охоты выплыли сведения о самоуправстве чиновников, которые по причине малограмотности не до конца разобрались в императорском указе и вместо того, чтобы уничтожить зараженный скот, собрались сжечь все поселение целиком. С животными, людьми, детьми, пашнями и домами. Так сказать, для гарантии. И те жители, что поумней, похватали детей и то, что могли унести и вынужденно перешли на кочевой образ жизни. И выживали как могли. В том числе и браконьерством с разбоем. А чиновники с чувством выполненного долга доложили императору о выполнении указа. Цзиньянь даже не сразу поверил в реальность подобного подхода. Но когда до него все-таки дошел весь ужас происходящего, только благодаря Линь Ченю он никого не убил там же на месте. Линь Чень, кстати, в это время думал о том, что было бы, если бы эпидемия была правдой, и по стране разбежалось бы несколько десятков зараженных. В красках думал. С примерами из своих разнообразных жизней. И, если бы ему не надо было сдерживать Цзиньяня, он бы, пожалуй, и сам с удовольствием поубивал скудоумных придурков. В итоге им пришлось доехать непосредственно до мест обитания идиотов-чиновников, и опять-таки только благодаря лекарю, Цзиньянь не повесил их на месте без суда и следствия. Просто разжаловал, объявил государственными преступниками, заковал и выделил несколько человек из своего отряда для сопровождения, чтобы отправить в столицу. Со строгим приказом раньше самого наследного принца там не появляться. Он собирался рассказать эту историю отцу сам. И, хотя был уверен, что близко к сердцу император ее не примет, дать ему полномочия на проверку чиновников будет вынужден. А остальное – дело времени и его личной добросовестности. Достаточно благоразумных и честных кандидатов в ревизионную комиссию Линь Чень обещал порекомендовать. В итоге, через две недели они снова оказались в том же охотничьем домике, где снова остановились на ночевку, но теперь уже на пути в столицу. - Я только не понимаю, где я найду замену тому множеству чиновников, которых уволю. При условии, что новые теоретически должны быть порядочнее и грамотнее прежних, - Цзиньянь не смог бы точно вспомнить, когда за эти бредовые дни в личном общении с Линь Ченем он отбросил церемонии. - Талантливых людей много, - беспечно пожал плечами лекарь, наливая себе вина, и жмурясь от удовольствия наконец-то удобной позы, - Особенно, когда дело касается деревень. Зачастую там достаточно просто грамотно опросить население, и тебе тут же расскажут, кто чего стоит. Но это, конечно, на первых порах. Порядочность еще не гарантирует знаний и опыта. Поэтому, одновременно с ревизией ты должен вплотную заняться вопросом обучения. - Что? – принц аж приостановился в своей беспорядочной ходьбе по комнате. - Вопросом обучения, - с издевательской готовностью повторил Линь Чень, забавляясь видом яростно сверкающего глазами принца, - Если у тебя нет достаточного количества чиновников, их надо обучить. Желательно, с детства. Но, на первых порах достаточно будет, скажем, годовых курсов. Хотя бы основные иероглифы выучат, чтобы не путать. - Нет, - принц в задумчивости отобрал у Линь Ченя чайник с вином, - Сначала нужно обучить глашатаев. Их меньше, и они уже имеют достаточный уровень образования. Пусть не только оглашают, но и разъясняют указы. - Хорошая мысль, - одобрительно кивнул лекарь, - А для мотивации ввести для них личную ответственность. За халтуру. И отслеживать добросовестность работы. - И ввести систему поощрений в зависимости от их рейтинга… - принц заметался в поисках прибора для письма, чтобы, не сходя с места, набросать указ, - Локти с бумаги убери! - Чайник верни! - Да травись на здоровье, - закатывает глаза принц, - Матушка в этот сорт периодически подмешивает антипаразитарные травки, - и бесшумно смеется, вслед вылетевшему за дверь лекарю, собирая разлетевшуюся бумагу в стопку, и начиная твердой рукой выводить на верхнем листе иероглифы. Шутить над Линь Ченем почему-то было легко, тот никогда не обижался и без проблем отвечал чем-нибудь подобным и безобидным, так что обычно серьезный принц периодически поддавался искушению. Остановившись на веранде, молодой хозяин Архива усмехается и прислоняется к стене. Ночь тиха и прекрасна, принц относительно ожил, текущая задача ему вполне по плечу. А имбирь еще никому особенно не вредил. Можно подумать, он не опознал его острый привкус… Как-то там Чан Су со своим амулетом… надо будет сегодня помедитировать над благовониями и, пожалуй, поговорить о нем. Поддержка лишней не будет. … Линь Шу к этому моменту настолько глубоко ушел в медитацию творения, что полностью отключился от внешнего течения времени. И наоборот – внутреннее время – в течение самого ритуала - он начал чувствовать с необычайной остротой. Уже не было необходимости сверять каждый шаг с инструкцией, деля сосредоточенность на несколько потоков восприятия, не нужно было себя проверять, каждое действие само вплеталось в течение общей мелодии, и в нужное время раскрывалось правильным звучанием, и в нужный момент отзывалось отголоском эха. Все вокруг, вся эта реальность посмертия, созданная для него Линь Ченем стала пластична и послушна, собственные мысли и эмоции впечатывались с рисунок браслета, ластились к пальцам. Обволакивали. Грели. Помогали помнить главное – зачем и почему он делает то, что делает. Цзиньянь. Несуществующее сердце ровно, отчетливо и успокаивающе выстукивало это имя, текущее по венам кровью и радостью. Линь Шу не тревожился за него, знал – все в порядке, потому что иначе и быть не может. Все в порядке сейчас, и все будет в порядке потом. Все будет правильно, все будет так, как он сплетет – щитом, советом, ладонями, укрывающими от ветра, огнем, согревающим в холода, уверенностью, стелющей под ноги нужный путь, памятью, позволяющей остаться самим собой, мужеством, дающим силы в любом испытании. Линь Шу почти перестал помнить, кто он такой, и есть ли у него вообще руки, и из чего и как он творит свой амулет. В его сознании просто не оставалось места для другой константы, чем та, что была определена изначально. Отказ от собственной памяти, части своей души неотвратимо и существенно углубили его безумие, и платить собой снова стало так привычно и легко… … Он, разумеется, не чувствовал и не видел, как Линь Чень, хмурясь, кусает губы, удерживая себя от того, чтобы прекратить это растворение. Держится сведенными судорогой пальцами за собственную веру – в него. Что он сможет. Во имя всех жизней, которые не помнит, и того, еще неопределенного, призрачного будущего, за которое еще не додумался начать бороться. Пока что это – забота его беспечного лекаря, но долго судьба подобной благотворительности терпеть не будет. И не дай небеса, Линь Ченю придется стоять в усыпальнице, глядя, как принц затягивает на запястье амулет, и продолжать оттягивать момент для того, чтобы сказать… что это всё, что осталось от Линь Шу. Но нет. Чан Су должен. Должен суметь остаться собой. Потому что дальше будет только сложнее. И смысла нет спасать того, кто в следующий миг все равно полетит в пропасть. Смысла нет. Но он бы все равно рискнул. … Если бы это не означало перестать верить в… этого гения... Линь Чень был лекарем. Он умел спасать, причиняя боль. Рассекая плоть, чтобы добраться до очага болезни. Удалять части тел, чтобы спасти жизнь. Но он не умел предавать. И не собирался учиться. И, бросив последний взгляд на почти истаявший силуэт того, кого он когда-то называл другом, он сделал шаг назад. На земле, в предрассветных сумерках, безжалостно углубивших тени, его лицо казалось осунувшимся и постаревшим. Хвала небесам, Фей Лю и Цзиньянь благополучно спали, у него не было сил и убежденности, чтобы кого-то успокаивать. Бесшумно запрыгнув на крышу, он повернулся на восток, глядя, как над горизонтом появляется край ослепительного сияющего диска. Лучи солнца скользнули с небес, коснулись его лица, казалось, пронзили навылет, прошли сквозь душу, как сквозь воду, затопили глаза багровым, только-только разгорающимся золотом, очертив на веках древнейшую мантру тех, кто открыт жизни. Здесь и сейчас. В точке соприкосновения всех миров. Смотри, Лучезарное, я перед тобой. Я – фокус, я – луч, я – часть силы твоей, ее проводник и ее дитя. Дай мне веры, быть последовательным. Дай мне силы, быть милосердным. Дай мне мудрости не забывать, что для того, чтобы остаться собой, мне нужно только поднять глаза и впустить в себя твой свет… Солнце поднималось все выше, накаляясь добела, переплавляя в душе сомнения и чистую мелодию веры. И когда Линь Чень сумел закрыть пылающие глаза, у него уже были силы с усмешкой думать о том, что его снова ждет целый день в седле, а потом целая ночь разговоров с выспавшимся принцем. Ужасаться этим перспективам было смешно и легко. И когда над скатом крыши показалась встревоженная мордашка Фей Лю, он рассмеялся и легким щелбаном вернул ребенка на землю. В данный конкретный момент завтрак был бы очень даже кстати. А потом… даже если Чан Су решит проявить свое ослиное упрямство… он что-нибудь придумает. Выход есть всегда. В самом худшем случае придется просто подождать до его следующего воплощения.