Тао посмертия и сна

Последнее, что помнит Линь Шу, прежде, чем исчезнуть, - трассирующие переплетения сил, которые были так внятны тогда, и совершенно стерли память о своей природе к настоящему моменту. Знаний было немного жаль, всеобъемлющего состояния «везде и нигде» - тоже. Впрочем, ясное звездное небо над головой с мерцающими в прогалах между кружевами листьев звездами, в каком-то смысле было ничуть не хуже. Линь Шу на пробу провел пальцами по траве – прохладная, чуть влажная от росы, - почти забытые ощущения, хотя, казалось бы, просто не вспоминал о них чуть больше месяца. Внезапно, словно его сознание только что включили, он почувствовал запах земли, свежесть, которой тянуло от воды, легкий аромат цветущих слив и чуть соленого ветра. Потом в его восприятие добавились звуки – стрекотание кузнечиков, шелест листьев, журчание воды в каскаде… Потом – еще чуть глубже – биение сердца, бесшумное ровное дыхание, неразборчивые голоса вокруг – Цзиньянь. Все в порядке, все спокойно. Остался один день и последняя сороковая ночь. Последнее, что он должен сделать, - взять готовый браслет в руку, согреть его несуществующим теплом нематериальных пальцев, наполнить мыслями и своей уверенностью. Самое простое, что было во всей схеме. Настораживающе простое, потому что, в отличие от других этапов, к этому не было никаких комментариев: просто взять, держать и после полуночи оставить в условленном месте, чтобы живой мог до рассвета затянуть его на своем запястье. И Линь Шу медлит коснуться, внезапно обнаружив под рассеявшимся туманом сорокодневной сосредоточенности рифы настороженности. Отступать поздно и бессмысленно, но последний шаг, лишенный инерции ускорения, наливается почти невыносимой тяжестью. Он смотрит на гладкую, бездонно-черную тяжесть переплетений… и не помнит, что он отдал этому артефакту, какое воспоминание, какую часть своей души, и которую долю своего времени, весь процесс для него сейчас – как сон, невозможно сказать, как долго он длился и насколько насыщенным был. Ощущения плывут, обманчиво четкие, но неуловимые… пока их все навылет не прошивает вспышкой уверенности. И, не давая себе опомниться, Линь Шу касается браслета. Поначалу ему кажется, что не происходит почти ничего. Только рокочут тихонько внутри волны какого-то странного беспокойства, пока он не понимает, что беспокойство это – не его. Не его. Но за него. И не настоящее. Прошлое. Забрав у него его собственную память, драгоценное воспоминание, впаянное в самую суть души, артефакт менял его на воспоминание Цзиньяня. То же самое, но с другой стороны, словно возвращая зеркальным отражением. И Линь Шу вдыхает с облегчением… пока не начинает вглядываться. Пока его сначала медленно, словно нехотя, а потом все быстрее и неотвратимее не начинает засасывать в воронку неверия и ужаса. Не может быть. Невозможно. Неправда. Нет. Нет-нет-нет. Не надо… И точеное лицо Цзиньяня раскалывается, осыпаясь осколками боли, - Помнишь? Это сделал ты, - шепчет внутренний голос, - Смотри. Смотри, чем питается целостность твоей души. Смотри, из чего прорастают твои силы. Смотри, чем оборачиваются самые благие побуждения и решения. Смотри, куда они выстилают путь. Не твой путь. И идти по этой дороге не тебе. Успеешь, сумеешь ли ты его догнать и вернуть? Ты и впрямь думаешь, что сможешь это искупить? Ты видел, как он тоскует по тебе – и молчал. Ты видел, как он надеется, и раз за разом теряет надежду – и молчал. Ты видел, как он сражается за тебя, не тратя ни мгновения на самый захудалый упрек, - ты восхищался им – и молчал. Ты шел за ним, когда он выводил тебя практически с того света и, перешагнув порог, поковылял дальше, даже не обернувшись. Или ты не чувствовал, как - небом на плечи – окрыляет и вдавливает в землю его взгляд в спину? А потом он отпустил тебя на смерть, и, возликовав, ты даже не задумался, почему он проглотил все возражения. Даже услышав то, почти молитвенное «это совершенно разные вещи», ты не задумался. Слишком старался убедить. Слышал только себя, невольно подтверждая ложные догадки принца. Настолько, что не заметил, что Цзиньянь не позволяет себе даже попросить. Прикоснуться. Упомянуть о себе. О них. Не заметил, что его заботу и защиту, его попытку оградить от грязи и смертей, в которых оказался запятнан, пока шел к своей цели, этот самый принц воспринимает, как нежелание быть рядом. Отречение. В твердой памяти, ясном разуме и незыблемом решении. И… отступает. Без единого слова упрека. Спрятав свою боль глубоко внутри, перестав надеяться даже просто услышать правду. Он не помнил, что делал, после того, как автоматически положил браслет на край жаровни. Кажется, встал и куда-то шел, путаясь в колючих ветвях и тумане. Кажется, его кто-то звал, но он не мог заставить себя прислушаться. Яд вины обволакивал разум, застилал глаза, затмевал сознание и не позволял ни на что реагировать. Ему нужно было найти Цзиньяня. Объяснить. Рассказать. Вывернуть наизнанку душу, но убедить. Потому что иначе все будет бессмысленно. Потому что… иначе – зачем тогда быть?... Он не осознавал, что бредет уже не первый час, не чувствовал, как туманные ледяные руки мертвых тянутся к нему, держат, утягивают в свой туман, не чувствовал, что с каждым шагом идти становится все труднее, а сознание становится все тусклее, и наваливается смертельное, безнадежное оцепенение… Он не слышал обеспокоенного голоса Линь Ченя, не видел вспышек живого, яростного света Фей Лю, разгоняющего тени, не чувствовал тянущей нити связи с Цзиньянем, которая вибрировала тревогой и ожиданием. Лая и хлесткого шума тяжелых, сильных крыльев, он тоже не слышал. И как от горячего дыхания тлеют держащие его руки мертвых почти не почувствовал, но устоять на ногах после того, как его толкнули сильные лапы с шершавыми, царапающими кожу подушечками, он не смог. И повалился ничком, инстинктивно впиваясь пальцами в острые мелкие камушки. Не дойдя едва ли пары метров до Пропасти Душ, за которой невозможно возвращение. Горячий мокрый язык коснулся его руки, и огромная собака тихо заворчала что-то восторженное, чтобы тут же схватить его за воротник и старательно поволочь куда-то. Когда Линь Шу пришел в себя достаточно, чтобы начать осознавать происходящее, его доволокли почти до ворот резиденции, откуда на громкий лай немедленно вылетел встрепанный Линь Чень, который, судя по виду, собирался вернуть гения по созданию проблем на его законное место обитания. Пинками. По возможности. И, если смотреть на приближающегося лекаря снизу вверх, никакого другого способа перемещения маловменяемых тел в пространстве в принципе не существовало. Линь Шу хотел что-то сказать, желательно остроумное и бодрое, но, вмиг налившиеся свинцом веки в очередной раз отсекли его от мира. Единственное, что он смог сделать, это сжать пальцы на кожаном ошейнике своего спасителя, прошептав в полубреду «Фойя»… Пес радостно завилял хвостом и затрепетал крыльями, но Линь Чень только отмахнулся от героического симаргла. - Это тебе он хозяин, - мрачно проворчал он, подхватывая бесчувственное тело, - А мне – идиот и пациент. И я бы его сейчас, конечно, с удовольствием четвертовал… но Цзиньянь первый в очереди. Придется уступить и потом добить то, что останется… Я с такими друзьями скоро поседею, и тетушка начнет дразнить еще и этим. Буду единственным и уникальным седым небожителем. И будут меня выставлять в небесном музее. А вероятнее всего – в кунсткамере. Чтобы мелкие боженятки на экскурсиях смотрели, впечатлялись и никогда не повторяли моих ошибок… - сгрузив бесчувственную и слишком материальную для умершего душу Чан Су на нагретые солнцем доски веранды, Линь Чень нахмурился и присмотрелся внимательнее. Потом, досадливо отмахнулся от симаргла и Фей Лю, отправив обоих побегать по резиденции, и начал стандартную процедуру первичного осмотра. По мере которого удивлялся все больше и больше. Хотя… конечно, именно на подобный результат он изначально и рассчитывал, но не так же быстро!.. Однако, спорить с фактами было затруднительно – изначально бесплотная душа умершего постепенно воплощалась, обретая… специфический аналог тела. Не человеческого, но весьма сходной природы. Скорее всего, Чан Су уже сейчас будет почти невозможно сменить облик… хотя, кто может поручиться за его способности. И пусть еще некоторое, достаточно продолжительное время, он не сможет без вреда для себя покидать эту резиденцию, рано или поздно, ему удастся выбраться и из этого кокона. Уже сейчас истощение больше сказывается на его потенциальном теле, чем на сознании, раз уж он умудряется это самое сознание терять. Скоро он действительно начнет нуждаться в пище, а потом – в сне… И вот тогда первый этап плана будет завершен, и можно будет напиться на радостях, и целый день ни о чем не думать. Если, конечно, к тому времени, он умудрится понять, каким образом этот… гений за двадцать дней умудрился перейти от почти полного развоплощения к почти полному воплощению. И насколько надорвался в процессе таких головоломных переходов. Линь Чень вздохнул, отложил размышления до более удобного времени и начал стабилизировать состояние пациента. Световые импульсы – аналоги аккупунктурных игл, полуматериальные, потому что настоящий металл мог повлиять на и без того шаткое состояние непредсказуемо, - заняли свое место в нужных энергетических точках. Дыхание стало более ровным и глубоким, волосы перестали казаться клочьями тумана, к коже вернулся естественный цвет. Вернувшись к своим заметкам, Линь Чень покривился, прикидывая, что для истории нужно будет проследить точный путь Чан Су по теням, а это, хоть и возможно, но не особенно приятно. С другой стороны, когда этот.. обморочный идиот будет объясняться с перепуганным Цзиньянем, ему будет еще менее приятно, и это слегка примиряло с несправедливостью мироздания. На самом деле, когда ночью, после того, как он честно проследил, чтобы с передачей амулета все прошло гладко, - принц к счастью обладал куда большей ответственность, чем всякие там… псевдо-мертвые, поэтому все сделал правильно – пришел после полуночи, взял, пристроил на нужном запястье, затянул, кинул вопросительный взгляд, - мол, все так? - получив ответный кивок, спокойно совершил в усыпальнице обычный обряд поминовения, и с чистой совестью отправился в восточный дворец. Наконец-то снова проводить сны в посмертии одного… гада. И Линь Чень тоже тогда отправился сначала на небо, а потом в Архив, чтобы наконец заняться собственными делами, заброшенными на сорок дней. Как оказалось – только для того, чтобы буквально через пару часов ошалеть от непрерывного панического трезвона и ринуться выяснять, что же за хрень снова смеет отвлекать его от дел. Когда он в ярости распахивал дверь перед принцем, чуть не сорвавшим несчастный колокольчик, он еще толком не понял, что это может означать. Однако, Чан Су в резиденции действительно не было. Как и не было никаких зацепок. Зато в наличии имелись паникующий принц и испуганный Фей Лю. И собственная голова, тут же начавшаяся раскалываться от ирреальности происходящего. Первым делом он отправил Цзиньяня в нормальный сон, чтобы не путался под ногами. Хотя, это было гораздо проще сказать, чем сделать. Принц рвался в бой, на поиски, на амбразуры, куда угодно, и не упокоить его прямо на месте было чрезвычайно затруднительно. Впрочем, после того, как до него удалось донести мысль, что чем дольше тут все заняты уговорами его высочества, тем больше времени они теряют впустую… Цзиньянь сжал зубы так, что желваки заходили по скулам, и-таки позволил вышвырнуть себя в реальность. Заснуть он потом, конечно, вряд ли смог, но хотя бы перестал мешать. Потом были часы почти безнадежных поисков, а потом… извольте видеть, - неизвестно откуда объявился симаргл и притащил слегка погрызенную измочаленную тушку к порогу. «С собакой пусть разбирается сам, - злорадно подумал Линь Чень, проверяя состояние пациента, - И с принцем тоже. А мне, в конце концов, еще выкапываться из-под завалов запущенных дел. Вернусь, когда буду уверен, что не прибью тебя нафиг, чтобы не мучился… - с ласковой улыбкой сообщил он Чан Су, - А новости лучше у Цзиньяня узнаю… чтоб лишний раз не рисковать». . В воздухе кружились легкие лепестки опадающих цветов, которыми играл ветер. Хозяин странной резиденции в блаженном небытии восстанавливал силы. Рядом, охраняя и оберегая, гордо возлежал крылатый пес, иногда задумчиво косящийся на пакеты с забытыми всеми в суматохе сладостями. Вообще, Фойя была воспитанной собакой, и знала, что нужно ждать, пока хозяева поделятся… но ждать было так долго… Но нет. Она вздыхала, поудобнее устраивала тяжелую голову на лапах, и мужественно терпела. Потому что наконец-то нашла. Сначала младшего хозяина, а теперь, осталось чуть-чуть подождать, и придет старший. И все наконец-то станет правильно. Фойя тихонько виляла хвостом, осторожно, чтобы не потревожить Линь Шу, и иногда от полноты чувств тихонько повизгивала, прислушиваясь, не раздаются ли уже легкие шаги старшего хозяина, возвращающегося к ним.