Тао посмертия и сна

Как ни хотелось Линь Ченю плюнуть на все и вернуться к умиротворяющему разгребанию ближайшей горной цепи накопившихся дел, он был реалистом. Поэтому первым делом отправился к Цзиньяню. Тот бесшумно метался по собственной спальне, и облегченно выдохнув, после «все в порядке с этим придурком», осел на пол, и даже начал оглядываться, видимо, в поисках какой-нибудь благонадежной воды. Но у небожителя был стресс и совершенно другие планы. И кувшин вина. Пошедший, было, в отказ Водяной Буйвол был остановлен неописуемо выразительным взглядом и абсолютно честным описанием ситуации. - У тебя есть выбор, - проникновенно сказал Линь Чень, выплескивая из пиал воду в окно, - Либо ты продолжаешь накручивать себя до следующей ночи и, ничего не понимая, идешь к Линь Шу, где он, скорее всего, запугает тебя какими-нибудь прекрасными порывами, которым дико ужаснется, после чего с неадекватными звуками унесется в поля. А ты проснешься, сам представляешь, в каком состоянии. Зато совершенно трезвый. Или ты пьешь со мной, потому что я морально не готов говорить о том, о чем собираюсь, на твою трезвую голову. И потом весь день маешься похмельем, и идешь к Чан Су уже в здоровом пофигистском настроении, чем ошарашиваешь его до полной адекватности. - Это не выбор, - хмуро отвечает принц. - Выыыыбор, - не соглашается лекарь, наполняя пиалы вином, - К тому же честный. …Короче, прошу!.. Полкувшина спустя, Цзиньянь немного расслабился, привалился к стене и уже не пытался задавать никакие вопросы, то есть дозрел. И, задумчиво разглядывающий ночные, шелестящие листьями деревья сада, Линь Чень перевел взгляд на него. - А ты знаешь, с чего вообще Чан Су понесло погулять? – спросил он. Принц, даже не поднимая глаз, только помотал головой. Небожитель усмехнулся, - Он решил, что должен непременно тебя отыскать и рассказать, что ты – самый дорогой ему человек, - Цзиньянь только досадливо морщится, и лекарь коварно продолжает, - Всегда был, есть и будешь, но он тебя критически не достоин, и по этому поводу надо непременно самоубиться после смерти. - Что? – неосознанным жестом принц роняет пиалу и пытается вскочить на ноги. - Вооот, - удовлетворенно кивает Линь Чень, глядя на его попытки, - Вот так бы ты и отреагировал. Чем убедил бы его в своей идеальности и утвердил в его недостойности. … Да сядь ты уже!... Придурки вы оба, вот что. Значит так. Слушай и постарайся воспринять. Линь Шу хотел тебе рассказать, кто он. Вот только, когда пришел для этого разговора, ты патетически задвинул речь про отважные души и своего лучшего друга, память о которых никогда не даст тебе снизить планку и опуститься до грязных интриг. И вот представь: ты вещаешь, а он сидит перед тобой, весь искалеченный, и не похожий даже на тень себя прошлого. По сравнению с твоими пафосными воспоминаниями - вообще хрень полная. Кстати, тут же выставленная на посмешище перед твоими же гвардейцами. И мало того, все-таки, в том, что ты примешь его даже такой развалиной, он не сомневался, но… Дальше же идет этот демонский план по помилованию и оправданию. А воплотить его в жизнь без жертв и интриг не в человеческих и не в божественных силах. И что получается? В качестве погибшего друга, память о котором ты свято чтишь, к тебе заявляется какой-то обрубок человека и требует вместо честного боя погрязнуть в крючкотворстве, за которое ты потом сам себе будешь противен. А после победы, как раз на моменте самоедства, этот самый брат и друг собирается свалить в закат. Чрезвычайно гуманные намерения… И вот он сидит и понимает, что у него просто язык не повернется сказать тебе, что он и есть Линь Шу. Потому что того, твоего любимого брата, образ которого ты хранишь в памяти, больше нет. И лучше он просто сам будет противен себе, чем затащит и тебя в эту придворную грязь. Потому что, ему-то потом – дорога в закат, а тебе – еще долгие годы правления. И это еще не говоря о том, что, знай ты правду, ты просто не сумел бы позволить, чтобы он над собой поиздевался в должной мере. И по ходу действия своей заботой еще больше усложнил бы его действия и, откроем уже все карты, заставил бы лгать еще чаще и изобретательнее, - во время этой речи, Цзиньянь просто сидит и молча смотрит на него отчаянными глазами. Линь Чень вздыхает, поднимает пиалу и наливает по следующей порции, - А вот теперь, когда его шибануло побочными эффектами от изготовления амулета, он внезапно осознал, что использовал тебя и вообще не думал о твоих чувствах. Новый взгляд на реальность его контузил, и я теперь могу вписать в свое исследование, что мертвые тоже подвержены лунатизму. На фоне эмоционального потрясения. - Это.. это не.. я же… – Цзиньянь закрывает лицо руками, словно пытается спрятаться от себя самого. - Ты же, - резко прерывает его Линь Чень, - Должен быть готов к тому, что завтрашней ночью на тебя накинутся с извинениями и самобичеванием. И, вместо того, чтобы ошалеть и начать заикаться, как сейчас, резко и, желательно быстро, вправить ему мозги. Потому что я не собираюсь больше прочесывать посмертие, гоняясь за вашими безумными тушками. Пей! – и принц автоматически опрокидывает в себя содержимое пиалы, и от неожиданности закашливается. Он понятия не имеет, чем лекарь подменил вино на этот раз, но от одного глотка этой субстанции в теле начинает пылать пожар, который очень неплохо прочищает сознание. Принц прикрывает глаза и пытается продышаться, чередуя медленные вдохи и резкие выдохи. - Это похоже на кошмар, - наконец сипло говорит он. - Если бы, - усмехается небожитель, спокойно пережидая дыхательные упражнения собутыльника, - На самом деле, это вполне себе рядовая ситуация. Люди обожают таким образом запутывать собственные отношения. - Но это неправильно!... - Ну дааа… тебе сейчас только философии не хватает, - возводит глаза к небу Линь Чень, - Избавь нас от лишнего часа пьянки, просто прими как данность. Тем более, что это еще не все, - и Цзиньянь в ужасе вскидывает на него глаза, - Да-да, это еще не все потрясения, так что, ты бы собрался как-нибудь, что ли. Не хочешь пить вина, попроси у матушки успокоительных травок. Хотя, на мой взгляд, вино и приятнее и безопаснее. Так вот. Напоминаю тебе, что сорок дней назад на Чан Су внезапно накатила вспышка необоснованной отваги, и он пообещал тебе, что, когда амулет будет готов, он выдаст тебе правдивую историю о том, почему предпочел умереть и не возвращать себе имя. И даже то, что об этом обещании забыли и он и ты, не означает, что его не надо выполнять. Потому что, теперь выполнение взятых на себя обстоятельств для него так же обязательно, как, скажем, для меня. Осознает он это или нет – не важно, это факт. Поэтому, ему придется честно рассказать, а тебе – выслушать. Так что, о том, чтобы захлебнуться в пучине ошарашенности, можешь пока и не мечтать. И, так как сейчас из вас двоих ты более адекватен, то за то, чтобы и Линь Шу там не утонул, отвечаешь ты. - У меня.. не уместится это в голове, - выдавливает из себя принц. - Не переживай, - одобрительно хлопает его по плечу лекарь, - Это поначалу невыносимо, потом привыкаешь. Я хочу сказать, что ты бы дал императору еще пару деньков посидеть в тронном зале, особо он не напортачит, а напакостит, так развлечешься потом. После вправления мозгов Линь Шу, это покажется тебе отдыхом, поверь моему опыту! Так вот, послушай братца Ченя, который желает тебе добра: проведи день с толком. Забудь о государственных делах и вообще, обо всем. Сходи на тренировочное поле. Постреляй, попрыгай с мечом, объезди пару каких-нибудь норовистых коней. Ни о чем не думай, дай своему сознанию переварить то, что на него свалилось. И к вечеру, когда мышцы будут гудеть от усталости, а голова станет пустой и легкой, ты будешь готов. Цзиньянь просто поднимает на него глаза и кивает. В этом все – и понимание, и согласие, и благодарность. И это так похоже на… прошлое, которое никогда не вернется, что Линь Ченю становится горько… и смешно. Никогда не стоит жалеть то, что сгинуло. Потому что реально лишь настоящее. И только его есть возможность изменить. Поэтому он ободряюще улыбается, оставляет Цзиньяню кувшин с остатками вина, – скорее в качестве мелкой пакости, чем в дар, - и исчезает в предрассветных сумерках. В направлении горной гряды своих рабочих завалов. О последнем принцу знать не обязательно, иллюзию собственной ветрености и беспечности Линь Чень хранил особенно бережно. Как память. . А Цзиньянь еще долго сидит, задумчиво баюкая пиалу в ладони… слушает звуки просыпающегося дома, смотрит, как в порывах свежего рассветного ветра танцуют лепестки цветов, и иногда касается браслета. Думает о Линь Шу. О том, каким он был в юности – беспечным, ярким, распахнутым навстречу миру. О том, каким он его не знал – в те двенадцать лет, о том, как его ломало, и как он сам ломал себя. О том, каким он вернулся в столицу – изящным хитроумным советником, тоже блестящим, хоть и мучительно презирающим свою слабость. О том, каким он уезжал на Северную границу, в свой последний поход. О том, каким он вернулся в сны Цзиньяня, снова победив законы природы и смерть. И о том, каким принц увидит его сегодня ночью. Каким бы он ни был. Разве он может не понимать, что все равно останется самим собой? Видимо, может… Ну что ж… Тогда Цзиньянь найдет слова, и не только слова, чтобы дать ему это понять. Беспечный лекарь абсолютно прав. Сегодняшний день он посвятит тренировкам. И не будет ни о чем думать. Потому что потом, во сне, его ждет битва, которую он не может проиграть. . Линь Шу находился в странном состоянии. Это не сон и не явь, а скорее очень глубокая медитация. Он осознавал себя и течение времени, но был совершенно не способен даже на самое минимальное действие. Он слышал дыхание Фойи рядом, ее возню и тепло, идущее от нее. Чувствовал биение сердца Цзиньяня через браслет. Его беспокойство, потом что-то совсем странное, а потом почти внезапное спокойствие. И уверенность. В этом хотелось разобраться, но мысли были тяжелые, монолитные и ужасно неповоротливые. И пока хотя бы одна из них умудрялась обрести форму, она уже становилась глубоко неактуальной и неохотно и так же замедленно рассеивалась. Эмоции пребывали примерно в таком же тягучем состоянии, и даже если бы Линь Шу сумел решить и попытаться волевым импульсом привести этот бардак в относительно нормальное состояние, ему потребовалось бы на это больше времени, чем оно проходило само по себе. Ближе к ночи оцепенение начало спадать, оставляя после себя какую-то тянущую усталость и общий упадок сил. Сначала он смог только открыть глаза, в которые по ощущениям, хорошо сыпанули песком, и мучительно проморгаться. Потом удалось кое-как принять сидячее положение, и напиться предусмотрительно оставленной Линь Ченем водой. Волноваться перед приходом Цзиньяня сил уже не было. Оставалось только ждать.