Невозможные

— Ты молчалива сегодня. Что-то случилось? — от голоса Гарри дало нажимом. — Да так… ерунда, не бери в голову, — Гермиона помурыжила в руках листок и бросила его в камин, он лёг на поленца и огонь взялся за бумагу с крючка подписи. — Есть куча отделов, где мне будут рады. — Вообще-то нет, — Гарри, ныне лежавший на диване раскисшим желе, подсобравшись, как телом, так и духом, выдал с тем же, казалось, натренерованным напором: — Ты же знаешь, что все хоть как-то причастные к «Пожирателям», от детей до портных, под надзором Аврората, — Гермиона пожевала губы. — Ради Годрика, Гермиона, не заставляй меня думать, что ты страшно отупела за последние недели, и не знала о министерском колпаке, под которым находятся Нотт, Паркинсон, с кем ты там ещё контактировала… — Тебе виднее, — огрызнулась гриффиндорка. Хотелось провалиться прямо в визенгамотское подземелье, чтобы сказать виновна и без промедлений быть этапированной в Азкабан, а не сидеть перед другом девочкой для битья. — Закрывать долг Нотта, жить с ним. О чём ты думала? — Гарри держал, навязанное самим собой спокойствие, но невыловленная ярость подтачивала изнутри древесным жуком. — Да о том, как бы он не сдох без палочки на улицах полных «героев войны». Война закончилась семь лет назад, а по барам до сих пор пьют с таким размахом, будто у «Ливерпуля» с «Манчестером» каждый день дерби, — она останавливающе подняла руку, чтобы друг не возмутился её метафоре. — И да, имею моральное право сравнивать. — Они всё равно остаются детьми Пожирателей, самой дестабильной группой в государстве, — Поттер пошёл напролом, он считал, что в этих делах не должно быть никакой политкорректности. — Разве они дали усомниться в себе за семь лет? — Гарри не ответил, голова начала трещать у затылка. — То-то же, — удовлетворённо хмыкнула Грейнджер, она снова обставляла его. — А вот министерство дало повод говорить о нём, как о несостоятельной организации, напрочь утонувшей в бумагомарании. До сих пор слушаются дела, поток алчущих неиссякаем. Ты хоть знаешь, кто такие МакГордоны? Их проверяли? Знаешь, что их дочь не стала жертвой отца Нотта, за несколько часов до битвы она свалилась с лестницы, вся переломалась и умерла аккурат к началу боевых действий. Удобно, правда? — Очень цинично, Гермиона, — головная боль принялась за виски, и он резким движением снял очки, ещё в среду надтреснувшие левым стеклом у дужки. Залечить их «репаро» не было времени. Вот такая занятость в аврорате, а она «Нотт», «усомниться», «бумагомарание». Произнести заклинание сейчас? Палочка в руках может напрячь Гермиону, показаться угрозой. — Цинично выдавать несчастный случай за расправу, — Гермиона могла бы выиграть ещё не одну войну с этой своей решительностью, с которой она повадилась защищать честь сына «Пожирателя». — Родителям «повезло», что дочь неуклюжая полукровка, примазались к компенсациям. — Это Нотт тебе развесил пикси на уши? — он чертовски устал, а делать со сложившимся положением что-то надо было, хотя всё уже было ясно, но он всё оттягивал развязку. — Нет, подруга погибшей. Она была всё это время с телом. МакГордоны попросили её выдать неосторожность за мученическую смерть. Тело же никто не освидетельствовал, похоронить бы скорее. — Мы с этим разберёмся, будет проведена проверка, — как же не кстати хотелось крикнуть Гарри. — Разве это уже важно? Парня вытрепали эти МакГордоны, а от тела только кости и остались. — Я хотел сказать… — Поттер неожиданно поддался вперёд. Лучшая защита — это нападение. Сейчас или никогда. Иначе потом он будет считать себя трусом. — Я знаю. Мне уже дали понять, что мне здесь не рады. Спасибо, что не сказал это вслух, — она благодарно улыбнулась другу за его проявленную чуткость, пусть он почти набрался смелости высказаться, и спрятала пару прядей, в которых ещё угадывались розовые волоски, за ухо; её протест министерству официально завершён.

*

— Вот почему ты вертелась черноозёрной русалкой на сковородке. Нотт, — фамилия слизеринца прозвучало в квартире на Гриммо, 12 повторным обвинительным приговором; язвенные точки на семейном древе Блэков, кажется стали ещё глубже в своей засмоленности. Всё проваливалось в мрачную безысходность. — Вы любовники? — Джинни обернулась к Гермионе, медленно, как какая-то кукла из маггловского фильма ужасов, даром, что без жуткого скрипа. — Побойся Годрика, — прошептала Грейнджер. — Продала квартиру в уплату ноттовского долга и не поимела его? — Уизли продержала театральную паузу, прежде чем укорить подругу в «синечулочности»: — Ах да, ты же у нас по любви. Паршиво. Он-то, вроде, весь из себя ничего. Порода от урода… За кольцо продалась? За породистось? Рыжина уже стала изъяном, бросается в глаза? — Тебе лучше сейчас замолчать. Наговорим друг другу — хуже будет, — от обиды хотелось выть, да так, чтобы нутро брало волчью хриповатую ноту. Гарри так и не удалось уравновесить своим спокойствием взбалмошность Джинни. Об этом Гермиона жалела больше всего. Хотя каким Уизли была бы охотником без всего этого… — Я у себя дома. А где твой угол теперь? — высокомерия у Джинни всегда было в избытке, и она им успешно пользовалась в показательных порках. — Не утруждайся отвечать, он там же, где и твоя совесть с сознательностью. Надеюсь, «Ночной рыцарь» не придёт тебе на помощь, — за голосом последовал первый полногрудый раскат грома, запыленное небо обещало разлиться ливнем.

*

— От рыданий в дождь мало пользы, Грейнджер, — под узкий козырёк кафе ступил Блейз Забини. Высокий и статный, он замостил собой весь убывающий клочок сухого пространства. — Откуда ты здесь? — Гермиона сразу расправилась. Рядом с громадой врождённого неиссякаемого обаяния чувствовала себя неряшливой первогодкой, растрёпой. — Пользуйся, — слизеринец протянул ей носовой платок. Каждый жест полон изящества и баланса. Гермионе хотелось прищемить себе руки за неумение так неконфликтно жестикулировать. Попытка оправдать свой ум перед плавностью Забини упрочила истерику. Она предстала перед самой собой крайним ничтожеством. В платок с родовым вензелем напросились слёзы, сопли, ресница с левого глаза. — Ты стоишь под навесом кафе моей матери, — Блейз галантно переждал «грейнджеровскую бурю», — Моя мать постоянно «шубуршит», как маленький ребёнок сладостями под одеялом. Раньше она «шубуршала» мужчинами, а теперь предпринимательством. Знаешь сколько у меня вторых имён? Восемь… Не жалеет мать моё надгробие, — он заговаривал её рыданиям зубы. — Ты выбрался, — вскинулась Гермиона, оправившись от жалости к себе. — Я и не попадал, — Забини сразу взял в толк о чём она. — Хочешь, зайдём внутрь, а оттуда аппарируем в Малфой-мэнор? Тео тебя заждался. — Нотт… да… он… — она завозилась с карманами, нашаривая в них без дела ютящееся кольцо. — Скажи, что мне жаль, — гриффиндорка вложила Блейзу в ладонь судьбоносный кругляшок; ладонь Забини завернула кольцо в кулак, как в подарочную упаковку. — А тебе жаль? — но девушку уже проглотил дождь, тяжело рухнувший на плечи.

*

— Дезертир, — Гермиона прихмыкнула. Посредственное печатное издание развалилось на столе газетной кипой галочек — двойных страниц. В этом издании трудилась Джинни. Этакий отдых от квиддича, чтобы мозги не отрофировались. Лучше бы уж кроссворды составляла. После их ссоры и оттеснения Гермионы от «богоносных» рядов, её начали упоминать в скандальных хрониках. Газеты обмусоливали одно и тоже. — Даже собаки столько не обгладывают кость, им становится скучно и не вкусно, — буркнула гриффиндорка, проигнорировав стук в окно. За окном кипела красочная рыночная жизнь. Столько голосов, запахов, скрежета и перестуков. Она меньше недели как снимала комнату в «Дырявом котле», не представляя, в какое русло перенаправить свою жизнь. Гермиона склонялась бросить на время магический мир и перебраться к родителям. И это-то, Годрик милостивый, в двадцать четыре! По стеклу снова настойчиво клюнули. Письмо, что Грейнджер приняла от маленькой ушастой совы, было рук Паркинсон.

*

— На тебя смотрят, может уйдём и поговорим в другом месте? — Гермиона чувствовала себя будто под витриной, то ли безделушкой, то ли артефактом в тесном, не совсем удобном соседствовании с менее ценными экземплярами, сверлящими дыры в ней и Паркинсон. Не кстати вспомнились отцовская бормашина и ласточкины гнёзда. — На тебя тоже, между прочим, — Панси охватила взглядом всё кафе, небрежно и снисходительно. Грейнджер бесило и одновременно завораживало это умение слизеринцев сшибать с людей уверенность в себе, потому что и сама на этом попадалась. Разворотов в их сторону значительно поубавилось. — Пойдём к тебе в номер? Насколько мне известно, квартиру ты продала, а у Поттеров я нежеланный гость, хотя парочка портретов в его блэковской хибарке мне всё же обрадуется по старой памяти. — Ладно, если тебя всё это мало заботит… — Заботит вообще-то, но оставим это специалистам, — допустимая погрешность слабины мелькнула крылом золотого снитча, снова. — Что-то случилось? — Гермиона отбросила злорадство и перешла к сути их «дружеских» посиделок. Насколько естественна и безопасна может быть дружба между львом и змеёй? — Разве нет? Если ты считаешь, что у тебя ничего не случилось, то у меня для тебя плохие новости — случилось, — Панси подула на горячий чай. — Это вы в газетах прочли? — Мы не читаем бульварные газетёнки, а «Ежедневный пророк» о тебе ничего не пишет. Какие планы на будущее, Грейнджер? — невозмутимость придавала лицу слизеринки некую окаменелость. — Улетаю в Австралию, — да, она определилась. Время отучиться на дантиста и пройти пратику у отца ещё было. — Это невозможно! — окаменелость слетела с Паркинсон шелухой побелки, и вообще она чудом не поперхнулась чаем. — Чему ты противишься, Грейнджер? — Что? — Гермиона прокашлялась, цветки ирисов на чайной чашке испуганно сжали сиреневые лепестки. — Почему ты соскочила? Все же знают, что трусость — не про тебя. А тут полная капитуляция. — Потому что это не любовь, а дружеское участие. Зачем придумывать велосипед, если нет деталей? — Гермиона отмахнулась от не знания Панси велосипедного устройства. Надо — найдёт в маггловском справочнике-пособии. — Чтобы потом разменять друг друга на других? Это нерационально. Нотт нравился ей в его ранимости и твёрдости одновременно, но принимать предложение из-за страха одиночества было глупо, и звучало глупо; они не были одиноки, у Теодора имелось друзей даже больше, чем у неё, по крайней мере, на три стабильных друга точно больше. Или всё-таки трусость, боязнь сойтись с человеком с дурной репутацией, предав память о погибших за свет? — Убедила. Хорошо. Осталось сказать это ему в лицо, — девушка обернулась на входную дверь.

*

 — И чего такого невозможного во мне? — Теодор сменил Панси, как постовой, заказал себе кофе и уставился на Гермиону, которой не хватало в характере чрезмерной трагичности, чтобы нежно хлопнуться в обморок от спланированной дружеской рокировки слизеринцев. — Я не пойму, у тебя вообще нет гордости? — она предпочитала рассматривать что угодно, только не дотягиваться взглядом до его ликующего лица. Край тарелки от пирожного, манжеты рубашки на тонких запястьях… Нотт сразу же их поправил. Была в его запястьях излишняя женственность, это вызывало в нём кипучее раздражение всякий раз, когда на них кем-то делался особый акцент. Однажды он поделился своим комплексом с друзьями, все в тот вечер делились сокровенным, и в последствии его не взяли в квиддичную команду с формулировкой — «боюсь за твои девичьи запястья, ставлю двадцать шоколадных лягушек, что ты их переломаешь». Слова принадлежали Малфою. Он до сих пор находил подобные подколки забавными. Но это Малфой, Тео тоже знал парочку его анекдотических секретов, другое дело Грейнджер. — То вам, гриффиндорцам, нашей гордости чересчур много, то страдаете от её нехватки. Вам бы стабильности и гармонии… — Нотта, кольцо вернувшееся (внезапно!) через Забини, совершенно не трогало. Он должен был всенепременно оскорбиться и надуться на Грейнджер, как на зловредного садового гнома, на том неутомимо настаивала Панси. Однако Теодор отличался хорошей наблюдательностью. Да, в квиддичную команду он не попал, зато легко мог сказать, на какой минуте охотник пнул загонщика под колено, и в какой день Гермиона заинтересовалась им всерьёз. То что Гермиона не влюбилась в него, эти сказки пусть Малфой рассказывает своим внукам. А Нотт всё уже знал… наблюдал. — Почему мы тратим друг на друга время? — не то чтобы она не рада его видеть, видеть его запястья, бросала девушка реплики исключительно в них, по кругу строча по отутюженным манжетам невидимые нити. — Тебе же куда-то нужно? — Никуда. Абсолютно. У меня нет работы. — И у меня, — проболталась Гермиона. Из-за тебя. Винить его в своей добродетели неправильно, но она хотела найти хоть какой-то значимый изъян, дабы отвадить себя от неразумности, ослепляющей её с каждой строчкой на его рубашке. — Видишь, у нас всё больше общего, — воодушевлённо посетовал Тео. — Чтобы стало ещё больше, меня нужно избить? — вошла в сознательное грубое пике. — Я под такое не подпишусь, не умоляй, — Теодор загнал руки на затылок, предоставив Гермионе возможность нашарить в нём что-то новенькое. — А как же гены? — Гермиона полезла в опасные дебри и вдруг вцепилась в него взглядом, как скорпионы вцепляются друг в друга клешнями. — Мне и от матери генов отсыпали, — он не вёлся на её явные провокации, запретил себе до первой грейнджеровской серьёзной осечки. — Ручаешься за них? — хлопок по столу, будто кто-то аппарировал совсем близко. Выбесила «аргентинского дога», парочкой швов дело не ограничится. — Слушай, Грейнджер, если ты собралась вести себя, как маленькая вздорная девчонка, нарывающаяся в наказании сидеть в каморке домашних эльфов, то да, ты права — нам не стоит ничего такого предпринимать, — Теодор не поменялся в лице, ничто не выдало его досады. Он мужчина, должен стерпеть. — Ты только это понял? — у Гермионы похолодели руки, то как сейчас говорил Нотт — так расстаются с людьми. Без эмоций и теплоты в голосе. Взвешенно. Словно на весах связка бананов, а не любовь. Ей бы не хотелось однажды услышать такое… взвешенное. От него. — Мои розовые волосы разве ничего тебе не сказали? — она подкинула монет к чайной чашке и ушла.