Daydream In Blue

Домой Ламаник вернулся в совершенно разбитом состоянии. Их дом, куда больше заслуживающий зваться особняком, был самым крупным и неприлично вычурным, слишком богатым для такого мелкого городка, как Гравити Фолз. Глифулы с того самого момента, как Стэнли обзавёлся капиталом, считались самой зажиточной семьёй города — вот только на деле всё складывалось далеко не так радужно, как выглядело в глазах большинства местных жителей. И Ламаник, и Мейбл фактически ни в чём не нуждались — дядя Стэн не скупился на достойный уровень обеспечения, однако требовал взамен такую самоотдачу, что та напрочь перекрывала детям метафорический доступ к кислороду. На каждого из воспитанников у Стэна были планы. От Ламаника, к примеру, требовалось с блеском сдать все экзамены, поступить в школу бизнеса и перенять у Глифула-старшего все его дела — что и говорить, что старик в штыки воспринимал и пресекал на корню любые намёки на занятия Ламаником профессиональным фигурным катанием. За достойную профессию, где можно достичь успеха, спорт он не считал и во внука не верил. — Развлечения развлечениями, — сварливо сообщал Стэнли, — а настоящая работа — это совсем другое. Ламаник не преувеличивал, когда говорил, что предстоящие соревнования между старшеклассниками штата — его единственный шанс хоть как-то заявить о себе. Ему было уже шестнадцать, и он не смыслил в фигурном катании ничего, кроме того, чему научился сам. В сравнении с годами профессиональной практики и опыта выступлений у других претендентов, для выхода на большой лёд этого было ничтожно, катастрофически мало. Именно поэтому появление Уильяма Сайфера в их захолустье стало первой и единственной надеждой на то, что мечты могут сбыться — и упускать свой шанс Ламаник не собирался совершенно точно.

***

Когда Уилл на следующий день не открыл ему дверь, подросток даже не удивился. С собой у него были тёплое пальто, термос с чаем и книга, так что Ламаник, прекрасно зная, что Сайфер дома, уселся к нему на крыльцо, устроился поудобнее и принялся терпеливо ждать. …приблизительно через час Уилл сдался. Открыл-таки дверь и уставился на намертво замёрзшего парня всем своим, по словам тренера Антипина, «материнским» нутром. — Здравствуйте, — прогнусавил Ламаник и подул на замёрзшие пальцы. Время клонилось к семи вечера, до обязательного возвращения домой к одиннадцати времени оставалось совсем немного. — Не сходите со мной на каток? — Нет, но вы замёрзли, — вздохнул Уилл и распахнул дверь дома шире. — Это займёт полчаса. Всего полчаса, обещаю, — жалобно уставился на мужчину Глифул. — Что именно? — Спросил Уилл хмуро. Чуть помедлив, он потоптался на пороге и накинул своё пальто на плечи насмерть перемёрзшего Глифула. — Как я и просил — посмотрите, как я катаюсь, и скажете, в чём именно… — Ламаник вдруг осёкся. Вцепился пальцами в ткань чужого пальто, поднял на своего кумира ошарашенный взгляд и бледными от холода губами едва произнёс: — Это ваше пальто? — А ты видишь тут кого-то ещё? — Можно в дом зайти? — Глифул, быстро сообразив, что к чему, решил давить на жалость. — Пальцев не чувствую. — Господи, проходи уже, горюшко, — закатил глаза Уилл. Просить себя дважды Ламаник не заставил. Подскочив на ноги, метнулся за дверь и крепче вцепился в пальто, подозревая, что его могут потребовать назад. Снимать предложенную вещь Глифул не хотел. Осознание того факта, что оно принадлежит самому Уильяму Сайферу, заставляло весь фанатизм Ламаника неглубоко в душе взрываться неконтролируемыми визгами от восторга. Кроме того, Сайфер был вроде как не пьян, а значит, оставался шанс поговорить с ним нормально. Уилл, не долго думая, послал Ламаника — что удивительно, даже имя его запомнил — в гостиную. Когда парень, трогательно кутаясь в его пальто, уселся в одно из потрёпанных кресел, Уилл не удержался и задал свой очень важный и даже якобы «тренерский вопрос». — Зачем тебе всё это? — Считаю, что мне есть что сказать этому миру. — Ламаник серьёзно взглянул на Сайфера. — Мне есть, что ему дать. Я могу очень многое, но мне необходимо пространство для самореализации. — А что у тебя есть, помимо международного языка, который достался тебе по праву рождения? — Я талантливый. Я это чувствую, — твёрдо заявил Ламаник, который, в самом-то деле, в собственных достоинствах сомневался слишком сильно, чтобы говорить об этом с уверенностью. — Если дать мне шанс, я смогу это доказать. Я настойчивый, упрямый, я в курсе, что обладаю достаточно уместной внешностью, и я готов вкалывать до посинения, чтобы пробиться на самый верх. Потому что я могу. Этого достаточно? — Нет. Ламаник возмущенно сверкнул глазами. — А что ещё? — Ну, например, мозги, — грустно улыбнулся Уилл. — Я лучший ученик в потоке, — отрезал Глифул, соврав без малейших колебаний. — Я говорю не об оценках, — вздохнул мужчина. — Я говорю о тех мозгах, которые позволяют вовремя остановиться. — Вовремя остановиться — если к дьяволу послать иносказательность, значит, сдаться? — Именно. — Сдаться, даже не начав. Не попытавшись. И какой мне толк в этой вашей сдержанности, если весь ваш посыл говорит мне руки опустить ещё до того, как я хотя бы попробую осуществить свою мечту? — Худые пальцы, побелев, судорожно вцепились в ткань чужого пальто. — Я понимаю — вы хотите, чтобы я ушёл и оставил вас в покое. Но я так не могу. Ваше появление здесь хоть какую-то надежду мне дало, что по внешним условиям я смогу оказаться с другими начинающими фигуристами на одном уровне, а не в самом отстое. И если этому препятствуют так называемые «мозги» — при всём уважении, Уилл, нахер их. — Да что ты понимаешь, — грустно улыбнулся мужчина и поднялся на ноги, уходя на кухню. Задохнувшись от обиды, Глифул практически выкрикнул ему вслед: — Как будто вы сами когда-нибудь умели вовремя останавливаться! — И ты можешь видеть, к чему это привело, — тихо сказал Уилл и начал выкладывать вечернюю дозу лекарств на стол. Вообще-то, пить обезболивающие уже давно не было необходимости, но они очень неплохо добивали эффект антидепрессантов. Особенно если запивать весь этот химический коктейль алкоголем. Ламаник не отвечал достаточно долго. Прислушивался к звукам с кухни, боролся с собственной злостью, а потом не выдержал — и прошёл за Сайфером следом. Один из лучших фигуристов в стране горстями глотал таблетки и выглядел таким разбитым, что смотреть на него было почти больно. — По-вашему, лучше было даже не пытаться? Считаете, оно того не стоило? — А неважно. Я, в любом случае, участия в твоём разочаровании принимать не буду, — ответил Сайфер и от души плеснул в стакан остатки купленного вчера рома. Ляпнул Ламаник быстрее, чем успел поймать себя за язык: — Хорошо, что другие ваши поклонники не слышали от вас этих слов. И вас такого не видели. Это разбило бы им сердце. — Тогда, возможно, они бы наконец-то от меня отвязались, — равнодушно пожал плечами Уилл и опрокинул в себя содержимое стакана, даже не поморщившись от отвратительного вкуса дешёвого пойла. — Знаете, что я думаю? — Вдруг выпалил Ламаник, от греха подальше отвернувшись от мужчины в другую сторону. — Либо вы все эти годы на льду безбожно врали о том, кто вы есть и что чувствуете — и тогда всё, что вы когда-либо делали своим искусством, было враньём, либо врёте сейчас. Может быть, не мне. Себе самому. И я в любом случае склоняюсь ко второму варианту. — Я не заказывал психоаналитика. — А я не просил, чтобы человек, вдохновивший меня на то единственное, чего я хочу от жизни, вёл себя, как скотина! Говорите о разочаровании так, словно кроме него ничего и нет. Если вам не повезло — не значит, что не стоило начинать и пытаться! — Чего ты от меня хочешь? — Спокойно спросил Сайфер. — Чтобы вы дали мне шанс! — На что? Ламаник только крепче стиснул челюсти. Все эти допросы бесили его до крайности. Хуже всего было то, что здесь явно чувствовался подтекст — а он понятия не имел, какую именно формулировку Сайфер хочет услышать. То, что ему нужно, за пару дней их знакомства он повторил уже раз семь — и совершенно не понимал, как сказать или как соврать это верным образом. Собственная беспомощность бесила крайне. — Вы вообще представляете, какое влияние оказывали на людей, когда были на льду? — Спросил он тихо. На Сайфера по-прежнему не глядел. — Ну конечно, знаете. Вам об этом наверняка сотни раз говорили… Но я был из тех, кто это самое влияние переживал. Смотрел и понимал — хочу так же. Потому что могу. Потому что мне есть, будет что показать и о чем рассказать миру. Я это чувствую — но я не смогу один. Не сейчас. Соревнования на носу, а я ни разу в жизни не занимался с тренером, я всё, что делаю, делаю интуитивно, сравнивая с другими фигуристами, сравнивая с вами, только всё это бред собачий. Я заслужил шанс, и неважно, что вы думаете о его значимости. Если считаете, что все эти годы, когда вы катались, того не стоили, то идите-ка вы нахрен, мистер Сайфер. — Мистер Сайфер с радостью уйдёт нахрен, — ответил Уилл, наливая себе ещё рома. — Ламаник… давай поговорим безо всей этой подростковой чуши про мечту и прочее. Мне не нужно смотреть на твою растяжку или что-то ещё, потому что до необходимой для участия в соревнованиях физической формы тебе как до Луны на тракторе. Из-за этого сильно страдает пластичность и грация движений, а это значит, что любая, даже самая прекрасная программа просто не будет смотреться из-за топорного исполнения. К тому же ты слишком своевольный и упрямый, чтобы безропотно следовать моим рекомендациям, а это значит, что эффективность тренировок автоматически понижается в разы. Таким образом, получается, что на соревнованиях ты с треском провалишься и, вероятнее всего, перехочешь кататься. Как ты думаешь, стоит ли проходить весь этот путь и меня впутывать, если можно просто от меня отвязаться уже и заняться тем, чем обычно занимаются мальчики твоего возраста? Ламаник, как-то неосознанно качнувшись вперёд, ухватил его за локоть. Потянул, разворачивая, к себе, жадным взглядом скользнул по бесконечно усталому лицу. — Если согласитесь помочь, — негромко ответил он, — я буду всё делать. Всё, что скажете, обещаю. Что нужно для должной физической формы? Скажите, что со мной не так, я это исправлю, даю слово! — Ты, кажется, не слышишь меня. — Уилл мягко отстранил его руку и плеснул себе третью порцию рома. — Ты хочешь заставить меня заниматься тем, что принесёт мне столько боли, как эмоциональной, так и самой обычной, физической, что после того, как ты меня используешь, мне не останется ничего другого, кроме как покончить с собой. Я просто не выдержу, понимаешь? Потому даже не проси меня и не приходи сюда больше. Ламаник потупил взгляд и попытался восстановить сбившееся дыхание — ни черта не вышло. — Думаете, я не понимаю? Хотя бы так… частично. Даже представить не могу, что вы чувствуете — и не хочу представлять. Не знаю, что делал бы, окажись я на вашем месте, но одно знаю точно: если вас лишили прежнего смысла жизни, то почему бы не попытаться отыскать его в чем-то другом? И нет, — он кивнул на полупустую бутылку, — я не об этом. Уилл сдался. Поставил на стол поднесённый было ко рту стакан, сгорбился и буквально за секунду постарел сразу на десяток-другой лет. — Оставь меня в покое, — совсем тихо попросил он. — Уходи. Ламаник вперил в него ещё один долгий взгляд и как-то очень неловко вспомнил, как ревел целую ночь кряду у себя под одеялом, когда узнал, что Уильям Сайфер больше никогда не сможет выйти на лёд. Стыдно за это ему не было до сих пор — а вот сейчас почему-то стало. Но если бы Уилл только знал, как много Ламанику хотелось у него спросить — сколько всего хотелось узнать! — Я завтра ещё приду, — твёрдо пообещал он. — Можно? То есть я знаю, конечно, что вы против — но приду всё равно. Извините. — Не извиню, — усмехнулся Уилл и махнул рукой в сторону двери. — Уходи и не возвращайся. — Вы очень упрямый для человека, который так настойчиво выставляет себя безнадёжно сломанным, — сказал Ламаник перед тем, как выйти. А потом всё-таки покинул его дом, и то, что продолжает кутаться в чужое пальто поверх собственного, заметил только на половине пути к себе. …тем же вечером побитая жизнью легенда напилась снова, как и много раз до этого. Последней связной мыслью Сайфера стало простое и бесконечно унылое в своей простоте заключение: у мальчишки нет ни единого шанса вытрясти из него согласие на помощь.