Daydream In Blue

…А весь следующий месяц превратился в маленький круговорот ада. Жизнь раскололась на несколько частей: дома Ламаник старательно игнорировал сестру, на которую всё ещё был страшно обижен, и всячески старался избегать оставаться со Стэнли в одном помещении. Старик не упускал ни единой возможности и загружал внука то занудными лекциями на тему плохих оценок, дармоедства, долга перед семьёй и подростковых глупостей, либо заваливал его бумажной работой — очевидно, в счёт того же семейного долга. При любой удобной возможности Ламаник либо занимался по разработанной для него физруком спортивной программе, либо сбегал на каток, где пользовался каждой минутой, когда освобождался лёд, хотя так и не мог добиться от себя желаемого результата. Чем дольше он пытался, тем большим отвращением проникался к себе самому. Уверенность в собственных силах истончалась с каждым днём. Ламаник был талантлив и знал это, чувствовал очень остро, однако здравый смысл подсказывал: с его абсолютным отсутствием техничности и незнанием, что и как он делает, единственное, на что можно было рассчитывать — это уход со сцены под многоголосый свист публики. Ламаник не был уверен, что сумел бы это пережить. Но на каток ходить не перестал, пускай даже, срываясь на нервы, и набивал себе всё больше и больше синяков. Дважды, замахиваясь на особо сложные прыжки, подросток в кровь разбивал лицо о лёд. Мейбл, видя его в таком состоянии, выразительно закатывала глаза и шла за аптечкой, но Ламаник оба раза запирался у себя в комнате быстрее, чем сестра успевала вернуться. Вбив себе в голову, что он со своей мечтой один против целого мира, Ламаник не хотел подпускать к себе Мейбл — чтобы не разочароваться снова, пускай даже отголоски здравого смысла и подсказывали, что сестра сказала всё правильно и в действительности беспокоилась о нём в первую очередь. Но хуже всего было с Уиллом. Ламаник сам не знал, зачем продолжал преследовать своего кумира, который на кумира его был похож уже поскольку-постольку. Почти каждый вечер Глифул оказывался у бывшего фигуриста на пороге. Поначалу Уилл пробовал его не пускать. Ламаник замерзал до полуживого состояния, дожидался, когда его пустят в дом, и заваливал Сайфера тысячами вопросов. О внутренней кухне большого спорта, жизни самого Уилла, о том, каково это было — кататься так хорошо и обладать такой популярностью. На некоторые вопросы Уилл отвечал неполно и односложно, некоторые игнорировал, с некоторых же мрачнел и насильно выволакивал зарвавшегося мальчишку из дома. Однажды Сайфер попробовал его не пустить. Четыре часа спустя дверь так и не отворилась — но когда Ламаник, отчаянно замерзающий, притянул колени к груди и, сжавшись в комок, попытался растереть окоченевшие пальцы, которых уже не чувствовал, дверь вдруг распахнулась. Уилл, старательно не глядя ему в глаза, вынес охапку из сразу трёх тёплых пледов, чашку с горячим чаем и какую-то подушку. Накрыл подростка пледами, сунул ему подушку и чай, вздохнул тоскливо: «Не сиди на холодном», — и заново скрылся в доме. На следующий день дверь в чужой дом для Ламаника отворилась десять минут спустя. Закончилось всё тем, что на исходе второй недели, в очередной раз застав Сайфера в совершенно невменяемом состоянии, Ламаник у него за спиной вылил в унитаз целую бутылку рома и высыпал туда же одну из баночек с совершенно Уиллу не нужными, как он уже успел выяснить, обезболивающими. В этот же день Уилл, подобранный, напряжённый и определённо взбешённый сверх меры, сам пришёл к дому Глифулов и, вызвав Стэнли для серьёзного разговора, потребовал держать мелкого паршивца в узде — потому что в следующий раз, заявил он твёрдо, он не погнушается прийти в полицию и заявить о факте преследования. Ламаника посадили под домашний арест. На каток пришлось бегать тайком, через окно, когда Стэн уже успевал лечь спать, и таких тренировок не хватало катастрофически. В единственной на город риелторской конторе, сунув секретарше пару банкнот, Глифул сумел разузнать адрес электронной почты и номер телефона Уилла. Звонил по несколько раз в день со специального приложения, сохраняющего анонимность входящего номера. Не говорил ничего — просто слушал голос Сайфера, бесконечно усталый, по ту сторону трубки, и прекрасно знал: тот в курсе, кто именно звонит ему раз за разом, но ответить на прозвучавший в один из таких звонков: «Зачем тебе это, Ламаник?», — ответить не смог даже себе самому. Ему казалось важным, почти необходимым заявлять Уильяму о своём существовании. Чтобы тот знал его. Помнил о нём. Считал за человека, который имеет значение — Ламанику слишком хотелось, чтобы Сайфер его заметил. Пускай даже таким безрадостным способом. Заявку на участие в соревновании Ламаник решился послать за неделю до официального окончания записи. Перезвонили ему ровно за сутки до конечной даты. Строгий женский голос сообщил, что в бланке мистера Глифула в графе «тренер» пусто, так же не указаны его контакты и отсутствует подпись, а потому заявку следует отправить снова — и не позднее завтрашнего вечера. К Уильяму Ламаник сумел выбраться только глубоко за полночь. В хорошо знакомом доме всё ещё горел свет, и Уилл на сей раз открыл дверь почти сразу — не ожидал, наверное, что мальчишка посмеет вернуться. Встретившись с Ламаником взглядом, мужчина попытался захлопнуть дверь, но тот был проворнее — быстро просунул между ней и косяком ногу и выдохнул: — Пожалуйста, выслушайте меня. Уилл сдернул с лица очки и устало потёр переносицу. — Проходи, — вздохнул он и посторонился, пропуская подростка. Он не пил уже неделю и потому был куда сильнее похож на себя прежнего — опрятный, причёсанный и в чистой одежде. Оказавшись в теплой прихожей, Ламаник чуть дрожащими пальцами вытащил из файла распечатанный и уже заполненный бланк, протянул его Сайферу и уставился на него с пылкой надеждой во взгляде. — Завтра последний день подачи заявок на то самое соревнование, — сообщил он. — Они не хотят допускать меня к участию без тренера. Я заходил днём к нашему учителю физкультуры — он сказал, что не имеет право вписывать своё имя: ему не хватает квалификации. Мне нужно записать вас. Больше вариантов нет. Если вы поставите подпись, я смогу участвовать. Я всё продумал — вам ничего не нужно будет делать. Вам, скорее всего, позвонят для подтверждения, и на этом всё. На самом соревновании я скажу, что вы не пришли, потому что заболели. Прошу вас. Мне очень, очень нужна эта подпись. …Уиллу очень некстати вспомнился момент из юности. Тогда ему было столько же, сколько и Ламанику сейчас, шестнадцать, и у него на носу были первые серьёзные соревнования. Комитет требовал согласие родителей, и тренер решил сам сходить к его родителям за подписями. Уиллу было действительно стыдно, когда слишком пьяные родители приняли незнакомого мужчину то ли за сутенёра, то ли ещё бог весть за кого и начали предлагать ему купить мальчика. Подписи Сергей получил, а через два часа вернулся за Уиллом и, не слушая сбивчивых извинений вперемешку с возражениями, сам покидал все его нехитрые пожитки в мусорный пакет — более подходящей тары во всём доме не нашлось — и забрал к себе домой, где Уилл и жил до совершеннолетия. Родительских прав мистера и миссис Сайфер лишили спустя полгода, усилиями того же тренера, а он оформил опеку на себя и жену. …Уилл указал Ламанику на кресло, а сам сел на диван, не глядя, захлопывая брошенную книгу. — Будешь кофе? Ламаник молча замотал головой и в предложенное кресло не сел. От нервов его слишком мутило — казалось, наизнанку может вывернуть даже от глотка простой воды. Рука, протягивающая бланк, крупно дрогнула. — Пожалуйста, подпишите, — повторил он нервно. — Сядь, — вздохнул Уилл. Ощущение того, что он совершает большую ошибку, было настолько сильным, что над этим даже посмеяться не вышло бы. — Я хочу с тобой поговорить. Наверное, Ламаник немало удивился бы, узнав, что просто уйди он тогда, после первого же отказа, Сайфер был бы очень разочарован. С каждым новым непрошеным визитом, пугающим звонком и заданным вопросом в Уилле созревала слабая, почти что призрачная вера в то, что из парня выйдет толк. Было ли дело в его врождённой склонности к сопереживанию или из-за мягкости характера, он не знал, но немалую роль сыграла и жалость к амбициозному мальчишке, а ещё то, что, вероятно, Ламаник сам в себе не видел — пробивное, по-настоящему спортивное упрямство. Уилл не понаслышке знал, что это такое — отсутствие возможностей. И пусть в его ситуации всё было совсем по-другому, каково натыкаться на стенку там, где для других была дверь, он испытал на собственном опыте. На самом деле, он всё ещё сомневался, становиться ли тренером для несносного пацана, потому и решил завести этот разговор. Надеялся понять, правильно ли трактует то, что видит. Настороженно глядя на мужчину, Ламаник послушно уместился в кресле и нервно стиснул челюсти. — Я присылал вам видео на электронную почту, — сказал он. — Вы его посмотрели? — Нет. Не вижу необходимости. — Уилл мягко улыбнулся и снова надел очки. — Я хочу задать тебе два вопроса. Постарайся ответить честно, хорошо? — Задавайте, — неловко кивнул подросток. — Что ты будешь делать, если выиграешь эти соревнования? — Пойду дальше, — ответил Глифул, не задумываясь. — Буду тренироваться и готовиться к уровню выше, чтобы выиграть их тоже. — Понятно, — постарался как можно спокойнее ответить Сайфер. Именно такой ответ он и хотел услышать. Тратить время и силы на кого-то, кому достаточно только одной победы, попросту не имело смысла. Талант без амбициозности и желания работать — не более чем приятное слуху сочетание букв. — Тогда второй вопрос. Почему именно фигурное катание? Ламаник пожал плечами. — Я и не хотел ничем другим заниматься. Не думал даже. С тех пор, как вас на льду увидел… Уилл мгновенно сник. Он хотел услышать совсем другой ответ: что-то вроде «я это люблю, мне это подходит, и я верю, что смогу в этом многого добиться». Безголовое подражание кому-то ещё никого не приводило не то чтобы к победе — вообще ни к чему не приводило. Это же не аниме какое-нибудь, надо реально взвешивать свои возможности. — Понятно, — повторил он уже без улыбки. — Понятно? Что вам понятно? — Тут же задержал дыхание подросток. — Это уже неважно, — очаровательно улыбнулся Сайфер и, заткнув глотку некстати начавшей выступать жалости, добавил: — Я не стану ничего подписывать. Именно в этот момент окончательно лопнули нервы Ламаника, и без того натянутые, точно струна, до предела. Уилл произнёс это слишком уверенно. Не просто сказал — подытожил и поставил жирную точку. Полутона Ламаник всегда понимал прекрасно. Чувство было такое, будто весь мир, всё будущее, все надежды разом пошли крахом. Задохнувшись, он вскочил со своего места и метнулся к дверям. Уже ни к чему не годный бланк полетел с коленей на пол. Подросток понял: останется здесь ещё хотя бы на пару секунд — больше не выдержит. Наорет на Сайфера, а может, и вовсе позорно разревётся, черт бы разобрал. Ламаник осознавал прекрасно — без этой подписи, без этих соревнований, без тренера в его возрасте на мечте стать профессиональным фигуристом можно было сходу ставить полномасштабный крест. Когда закрыли балетную школу, Мейбл чувствовала себя разбитой настолько, что больно было смотреть. Ламаник тогда предложил: к черту всех. К черту старшую школу, к черту Стэна. Сбежим куда-нибудь в Калифорнию, сбежим в Бостон или сам Нью-Йорк. Устроимся там вдвоём, скроемся от служб опеки, будем заниматься тем, что действительно любим, и будем по-настоящему счастливы. Мейбл в ответ расхохоталась — прозвучало обидно и очень горько. — Ты ничего не понимаешь, братишка, — сказала она тогда. — Думаешь, так можно чего-то добиться? Да нихера подобного. Это тебе не кино, в жизни всё сложнее. Загнёшься и помрёшь под первым же забором. …пару кварталов до своего дома Ламаник преодолел почти бегом, то и дело путаясь в ногах и спотыкаясь. Не выдержал он, когда до особняка оставалось не больше половины пути. Опустился на щербатый бордюр, обнял себя за ноги, ткнулся лицом в колени и впервые за несколько лет тихо, горько расплакался.

***

Уилл смотрел вслед убежавшему подростку ещё минут пять и всё это время пытался убедить себя в том, что он не самый большой мудак в мире. Не получилось. Иногда Сергей, глядя на то, как Уилл подбадривает, кажется, всех нервничающих перед выступлениями, смеялся и говорил, что подопечному просто не достаёт решимости открыто посмотреть в лицо несовершенству мира. Уилл долго раздумывал над его словами, а потом согласился. Ему действительно не хватало смелости оставаться в стороне, когда кому-то было по-настоящему плохо. Потому что это означало бы признать себя частью того, от чего человек и мучается. Частью молчаливой и бездействующей. В общем, говорить «нет» Сайферу было больно почти физически. Компромисс с самим собой нашёлся легко — посмотреть присланное Ламаником видео. Хотя бы из уважения к упёртому мальчишке. …Уилл сам не заметил, как в его руках оказалась какая-то вдоль и поперёк искусанная ручка, а на коленях тот самый бланк. Всё произошло слишком быстро и как-то даже нелепо. Стоило всего лишь услышать хруст льда под коньками, как он тут же понесся в гостиную, подписывать бумажку. Всё это время он запрещал себе даже думать о том, что благодаря работе тренером сможет вернуться на лёд, пусть даже в таком усечённом, неполноценном варианте. Выкинул из своей жизни всё, что хоть как-то напоминало ему о спорте. Но сердце-то куда выкинешь?.. Сил ждать до утра у мужчины не осталось. Наспех одевшись, он сунул бланк во внутренний карман пальто и отправился следом за Ламаником.

***

Ламаник не был уверен, как долго он просидел там, на улице. Меньше всего хотелось сейчас возвращаться в дом. Идти в свою комнату, зная, что завтра он проснётся — а мечты уже не будет. Ничего не останется. Останется школа, жизнь по чужому плану, и ни черта, ради чего хотелось бы подниматься каждое утро с постели. Пожалуй, после этого им с Сайфером было бы что обсудить — если бы Ламанику ещё представился случай полюбоваться на его породистую физиономию. Слёзы почему-то и не думали прекращать литься. На ледяном ветру застывали, вымораживали лицо, но холода Ламаник совсем не чувствовал. И когда кто-то негромко окликнул его по имени, подумал было, что ослышался. — Сколько раз говорил, не сиди на холодном. Ламаник вскинул голову, сквозь влажную пелену с трудом разглядел знакомое лицо и тут же отвернулся, порывисто и спешно вытирая лицо рукавом пальто. Глядя на заплаканное лицо мальчишки, Сайфер едва не чокнулся прямо на месте от острого стыда, но взял себя в руки. За локоть поднял Ламаника с бордюра, даже нашёл в себе силы улыбнуться и всучил растерянному парню бланк, пробормотав что-то нечленораздельное. Тот тупо уставился на бумажку в своих руках. Отыскал взглядом подпись в разделе «тренер», вскинул на Уилла непонимающий взгляд и сквозь боль в застуженном горле спросил совсем тихо: — И что это значит? — Что я согласен тебя тренировать, полагаю, — ответил мужчина и плотнее запахнул полы расстёгнутого пальто. Ламанику показалось, что земля уходит у него из-под ног. Покачнувшись, он заново уселся на всё тот же бордюр и вытер уже насквозь мокрым рукавом влажные ресницы. — В смысле, тренировать… по-настоящему? — Не понял он. — Не фиктивно? — Не знаю, что ты понимаешь под «по-настоящему», но да. В конце концов, если ты опозоришься под моим именем, будет неловко. Ламаник продолжил ошалело моргать. Верить в произошедшее вот просто он себе запретил — чтобы не стало потом ещё хуже прежнего. — Но почему? — Спросил он совсем уже тихо. — А это тебя уже не касается, — улыбнулся мужчина. — Иди домой, уже очень поздно. Завтра поговорим. — А вы завтра не передумаете? Уилл смешливо фыркнул. — Бланк я уже подписал. — Спасибо, — проговорил Глифул, чудом шевеля немеющими губами. — Спасибо вам. — Пока что не за что, — мотнул Сайфер головой и развернулся обратно по направлению к своему дому. — До завтра. Ламаник заново перевёл взгляд на бланк у себя в руках и только тогда, широко улыбнувшись, позволил себе задохнуться несдержанным и острым восторгом.