Daydream In Blue

На сей раз от тренировки прошло всего полтора часа, когда телефон у Уилла в кармане вдруг разразился трелью. — Мистер Сайфер? — Осведомились прохладным голосом по ту сторону. — Вас беспокоят из комиссии регионального соревнования по фигурному катанию между старшими школами. Вы можете говорить? — Могу. Позвонившая женщина замолкла на несколько долгих секунд. — Боюсь, нам придётся кое-что уточнить, — начала, наконец, она. — Мы проверили номер вашего квалификационного диплома, и у нас возникли… определённые вопросы. Мистер Глифул, подавший заявку, подозревается в подделке подписи и лжи в заполненной анкете. Не может же быть, что настоящий мистер Сайфер… — Понимаю ваши сомнения, — хмыкнул Уилл и оперся свободной рукой о бортик. — Но это действительно я, а ваш голос кажется мне знакомым. Вы же Лаура Спрингфилд, так? Ламаник проводил своего тренера настороженным взглядом и как бы невзначай подъехал ближе, явно надеясь услышать обрывки разговора. — Да, я… Мистер Сайфер? — Охнула женщина изумлённо. — Ну конечно, и я узнаю ваш голос! Но как же так получилось? Вы теперь тренер? На любительском уровне? — Я переехал в Орегон, в Гравити Фолз. Решил… отдохнуть от города. Глифул уговорил меня стать его тренером. Я не смог отказаться. Пока Уилл заканчивал разговор, Ламаник вовсю ошивался с ним рядом. И, стоило тому сбросить звонок, не выдержал и выпалил взволнованно: — Всё нормально прошло? Заявку приняли? — Приняли, — махнул рукой мужчина и фыркнул: — Подумали, что ты подделал подпись. — У меня была такая мысль, — честно признался парень, после чего, очевидно нервничая, сделал красивую петлю, которой научился совсем недавно. — Но я почитал форум и увидел, что в последние пару лет из-за отсутствия отборочных туров заявки проверяют особо тщательно, и тренеров требуют квалифицированных, чтобы снизить риск травмирования участников, так что без вас было не обойтись. Уилл спокойно ему улыбнулся. — Зато теперь к тебе будут больше придираться, — предупредил он. — Теперь я покажу судьям больше, чем кто-либо из участников в принципе способен будет показать. И вы мне в этом поможете. Знаете, я мечтал однажды встретиться с вами на катке… сразиться в настоящем соревновании, но, раз уж всё именно так получилось, я из себя максимум выжму. Считайте делом принципа. Тут причина уже не только в личных амбициях. «Хотелось бы верить», — усмехнулся мысленно Сайфер, но тему развивать не стал — а вместо этого, выехав на лёд, начал объяснять запланированные на сегодня вращения.

***

Чем дальше заходили их совместные занятия, тем больше Глифул крутился вокруг тренера хвостиком. И на катке, и вне его — старался мелькать перед глазами как можно чаще, будто к себе приручал, заваливал тоннами личных и сторонних вопросов и в целом вёл себя так, словно знакомы они были не пару месяцев, а по меньшей мере несколько лет. Уильям ему нравился. Не мог не нравиться. Отлипать от своего кумира Ламанику не хотелось ни на секунду, а так как напускной наглости и упрямства ему было не занимать, проблем с этим не возникало. Почти. — Между прочим, — нахально заявил он в один из вечеров, пока сидел у Сайфера дома и наблюдал, как ловкие пальцы натирают на тёрке сыр, — если научите меня готовить, я смогу помогать, и вам не придётся всё делать самому. — Я люблю готовить, — пожал плечами мужчина. — Но спасибо за заботу. «Да при чём тут забота?», — мысленно хмыкнул парень и тут же пристроился у Сайфера под боком, вплотную наблюдая за процессом готовки. С тех пор, как Уилл завязал с выпивкой, человека будто бы подменили — ничего удивительного, что подросток, которому сильно недоставало ни отцовской, ни какой-либо ещё заботы и общения в целом, тянулся к нему с бесконтрольной жаждой охочего до чужого тепла человека. — Передай мне филейный нож, — попросил Уилл, вырывая его из размышлений. — Вот этот? — Ламаник навскидку вытащил из стойки один из ножей. Неожиданно угадал и остался крайне собой доволен. — И что вы готовите? — Пока не знаю, — тихо рассмеялся Сайфер. — Потом будет видно. Порублю мясо, а дальше само пойдет. — А к нам дважды в день приходит работница. Утром и вечером. Убирается и готовит. Отвратительно, между прочим, готовит, но сестре и деду почему-то нравится, — неожиданно пожаловался Глифул. — А когда пробую я сам, есть это они отказываются. Недавно вообще на кухне шариться запретили, у меня всё якобы сгорает без конца. Стэн говорит, готовка — не мужское дело. Придурок. — А что ты умеешь делать? — Из вежливости поинтересовался Сайфер, поглощенный нарезкой филе. — Да что угодно. И давайте без этого тона. Или вы меня тоже за криворукого держите? — Не держу, — соврал Уилл, которому подопечный не далее как вчера вечером предлагал добавить уксус в сладкий пирог. — Ну врёте же, — фыркнул парень. — Ладно, всё с вами ясно. Когда смотришь на всех с высоты своей охуенности — это становится привычкой, да? — Господь с тобой, заинька, — ужаснулся Уилл. — Просто ты действительно… не очень хорош в готовке. — А вы снисходительны. Не только в том, что касается готовки. Вообще в многом. Как будто это такая дурацкая разновидность доброты — сродни жалости, знаете. Когда вы меня за шкирку таскали, было не так результативно, но хотя бы… честнее. — Это не снисходительность, — спокойно начал обьяснять Сайфер, наверное, в миллионный раз за жизнь. — Это неосуждающее понимание недостатков и слабостей окружающих. Ламаник лишь упрямо поджал губы. «Когда ты так себя ведёшь, — подумал он, — создаётся впечатление, будто тебе не всё равно» «Не хочу думать, будто тебе не всё равно». — Всё равно прозвучало очень снисходительно, — без тени веселья усмехнулся Ламаник. Сел обратно за стол и спрятался за учебником алгебры. — Не пей мою кровь, зайчик. Как там математика? Уже тошнит или еще посидишь? — Ещё пару уравнений, — пожал плечами Глифул. Как оказалось, точные науки, если взять себе за труд понять их, здорово снимали стресс. Удовлетворение от правильно решённой задачи, когда ответ ладно выписывался в общую систему, гладило его расшатанные нервы по шёрстке — не так, разумеется, как выход на лёд, но это чувство всё равно являлось приятным бонусом к хорошим оценкам. — И меня зовут Ламаником. Ла-ма-ник. Совсем нетрудно запомнить. — Я помню, зайчик. — Хотите придумывать прозвища — найдите такое, чтобы было, по крайней мере, соответствующим. Зайчик — это какой-то кошмар. Приторный и милый. А я не милый. Вообще ни разу, и счастлив этому. — Кудряшка? — Вы издеваетесь? — Птичка? — Мне казалось, я сделал уже достаточно, чтобы меня можно было воспринимать всерьёз, — буркнул Ламаник, не слишком удачно давя в своём тоне по-детски глупую обиду. — Мне не нужно, чтобы со мной сюсюкали. Раньше как-то обходился без этого, представьте себе. — Я уже говорил, что это привычка, — улыбнулся Уилл, принявшись чистить имбирь. — Ну да. Вы так всех подряд называете. А я — не все. — Ураган смерти Мегатрон-три-тысячи? — Предложил Сайфер ещё один вариант. — А вот это уже неплохо, — хмыкнул подросток. Склонился над тетрадкой, задумчиво щёлкнул ручкой и всё-таки вывел из уравнения верный ответ. — Как скажешь, Ураган смерти Мегатрон-3000 Зайчик, — пробормотал Уилл. И тут же, ойкнув, сунул порезанный палец в рот — нож соскочил с плотных мясных волокон. На него, старательно обсасывающего палец, Ламаник уставился поверх тетради так заворожённо, что даже раздражающего «зайчика» пропустил мимо ушей. — Все нормально, — ответил мужчина, приняв его взгляд за обеспокоенный. Обслюнявленный палец вытер о штаны и снова взялся за нож. Ламаник усилием воли заставил себя вернуться к алгебре. И, когда закончил, принюхался к аппетитным запахам от плиты и всё-таки не удержался: — Наверное, многие фанатки пытались завести с вами отношения? — Пытались, — спокойно ответил Уилл. — Но про ваши отношения информация в СМИ никогда не появлялась. Ни с девушками, ни с… парнями. Вообще ни с кем. Это что, добровольный целибат? — Это непризнанная степень профессора конспирологии, — хихикнул мужчина. — Никогда не хотел афишировать эту сторону своей жизни. — Но сейчас-то вы точно ни с кем не встречаетесь, — заметил Ламаник как бы между прочим. — Учиться начал не так давно, а ты погляди-ка, каким умным стал. — Ха-ха, — кисло отозвался Глифул. — Зато слухи про ваш роман с каким-то паршивеньким фигуристом из Франции я помню очень хорошо. Скажете, просто слухи? — Скажу, и скажу честно, — улыбнулся Уилл через плечо. — Нас просто несколько раз видели вместе, а ты же знаешь мою манеру… поддерживать физический контакт с собеседником. — Иными словами, вы не по парням. — Я этого не говорил. — То есть вы… — Глифул, осекшись, поднял на него изумлённый взгляд. — В смысле, вы… — Я не гей, если ты удивляешься этому, — спокойно сообщил мужчина, перемешивая содержимое сковороды. — Просто пару раз очень удачно подворачивались на всё согласные парни… ну, а я что? Кто я такой, чтобы отказываться? — Фыркнул он. — Только не болтай об этом лишний раз, хорошо? Не хочу превратиться в гей-икону, а именно так всё сейчас и делается: журналисты прознают о том, что кто-то развлекается однополыми отношениями, и вот ты уже должен делать своё политическое заявление. — Да нет, я не… я не удивляюсь, — сумел, наконец, собраться с мыслями подросток. — И никому не скажу. Да и кому, господи? Только с вами и общаюсь. — А почему? У тебя не ладятся отношения со сверстниками? — Они идиоты, — лаконично сообщил Ламаник и заново ткнулся носом в тетрадь по алгебре, хотя все задания уже успел благополучно решить. — Это предвзятость или печальный опыт? — Спросил Уилл, вливая в сковороду смесь воды с мукой. Ламаник, не вылезающий из-за тетради, пожал плечами. — Год назад, когда только перешёл в старшую школу, сверстники узнали про увлечённость фигурным катанием. После этого вполне ожидаемо начали звать не иначе как «пидором на роликах». Пару раз весёлой компанией набрасывались и макали рожей в унитаз. А потом Стэнли подарил мне свой любимый кастет. Нападки прекратились почти сразу, и всё равно… Не уверен, можно ли считать это печальным опытом. Так или иначе, вся эта чушь с общением и «дружба — магия» — совершенно не моя тема. — Дружба и правда магия, но… — Уилл вздохнул и всё-таки развернулся к парню, постаравшись убрать с лица бесконечно раздражающее окружающих выражение вселенской любви и понимания. — Жаль, что я ничем не могу тебе помочь. Потерпи, Ламаник, скоро всё изменится. После первой же победы меняется. Окрысился Глифул, как и следовало ожидать, моментально. — А кто сказал, что меня что-то не устраивает? — Отрезал он. Прозвучало бы, наверное, правдоподобно, не закрывай он так старательно тетрадкой лицо. — Одиночество никого не устраивает, — просто ответил Уилл и повернулся к плите. — Только вы зачем-то сами уехали в глушь — лишь бы от людей подальше. — Это было моё взвешенное решение, Ламаник. Не потому, что люди от меня отказались. Если бы Уилл глядел на своего собеседника, то видел бы, как стремительно и нездорово тот начал бледнеть. — Никто от меня не… — Начал было Ламаник и задохнулся. На что он так разозлился, он и сам не понял — просто вдруг вспыхнул, подхватил в охапку учебные материалы и вскочил на ноги, едва не опрокинув стул. — Держите свои домыслы при себе. Вы меня совсем не знаете. — Сядь, пожалуйста, тут как раз всё готово, — спокойно попросил Уилл. — И послушай меня. Твоё эмоциональное состояние такая же моя забота, как техника исполнения и хореграфия, потому что фигурное катание — вид спорта, где оно играет огромную роль. Любые твои печали и радости сказываются и на качестве тренировок, и, соответственно, на качестве выступлений. Если тебе больше не с кем поговорить о том, что тебя беспокоит — поговори со мной. Я всегда готов тебя выслушать, зай… Ламаник. А касательно последних моих слов про «отказались»… Я очень хорошо понимаю твои чувства по этому поводу. Может быть, даже лучше, чем ты сам их понимаешь. Я был ребёнком алкоголиков. Как ты думаешь, со мной хотели общаться дети из нормальных семей? Разумеется, нет. А в плохие компании путь мне был заказан. Ну, ты же видишь, какой я. Пиво первый раз в восемнадцать лет попробовал, всем малышам на катке сопли вытирал, пока рядом никого из взрослых не было. С другими подопечными Сергея отношения тоже не ладились, потому что они считали меня любимчиком. В остальное время — да, безусловно, любимчик, да и могло ли быть по-другому? Но на льду его отношение ко мне определялось моими заслугами. У меня до самого колледжа в телефонной книге было только три номера: Сергея, Лены и их дочери. Потому, повторюсь, зай… Ламаник. Я тебя понимаю. Не отказывай себе в праве на обиду. Тебя выкинули на обочину, и это больно. Ламаник так и остался стоять — удерживая в руках впопыхах схваченные вещи и глядя Уиллу в глаза. Надо было, наверное, сказать что-то в ответ — но слов не находилось. Он многое мог бы рассказать своему тренеру: о том, что дело в нём самом, потому что у сестры его таких проблем нет — одной улыбки достаточно, чтобы люди вокруг разве что не виляли приветливо хвостиками. И что он уже порядком устал убеждать себя, что чего-то стоит, хотя ни один из внешних факторов не способен это подтвердить. И что началось всё с того самого момента, как заболела мама, а отец начал пить, и что ему даром не сдалось общение с этими людьми, но до дрожи обидно, что отсутствие этого самого общения — не его выбор. И что помимо сестры Уилл первый, с кем можно было поговорить по душам и кто сумел, неважно даже, по факту или просто на словах, в него поверить… Ничего из этого Ламаник, разумеется, не сказал. Отвёл взгляд, уселся обратно за стол, учебную канцелярию уже куда спокойнее убрал в сумку на полу и чуть дрогнувшим голосом сообщил: — Пахнет отлично. — Надеюсь, на вкус будет так же хорошо, потому что я накидал туда… — Уилл кинул взгляд на разделочную доску и вдруг рассмеялся. Со стороны было и не сказать, как трудно далась ему эта исповедь. — Я не помню, что туда накидал.

***

Уилл отловил его в прихожей уже после ужина. Шагнул ближе, улыбнулся и, ни слова не говоря, стиснул в крепких объятиях. — Ты же помнишь, что теперь тебе всегда есть к кому прийти и поговорить? — Тихо спросил мужчина, поглаживая худую спину. Ламаник не был уверен, ждёт ли его тренер ответного жеста или даже ответа вслух, а может, не расцепляет объятия беспричинно — но времени оказалось как раз достаточно, чтобы собраться с силами, выдохнуть и неловко обнять Сайфера в ответ. — Я не… Спасибо, наверное, — хмыкнул он, ткнувшись щекой в чужую широкую грудь. — Всегда пожалуйста, — улыбнулся Уилл и потрепал подростка по волосам, отстранившись. Этого простецкого жеста оказалось достаточно, чтобы вдребезги разбить преувеличенную драматичность момента. Ламаник, недовольно зашипев, отпрыгнул в сторону, метнулся за дверь и принялся заново прилизывать кое-как уложенные, а теперь заново растрёпанные пряди, а Уилл без тени вины во взгляде усмехнулся и какое-то время ещё, не закрывая дверь, смотрел ему вслед. Домой Ламаник добрался в самых смешанных чувствах. Сразу из душа прошёл к себе в комнату, где, завалившись на кровать, попытался уснуть. Только вот сон никак не шёл — ни через час, ни через два, ни через три часа бесплодных попыток. Охарактеризовать своё состояние Ламаник не мог и сам. От иррациональной тревоги сжималось что-то внутри, и нервно подрагивали руки. Он ощущал себя смятенным и каким-то потерянным — и, хотя ничего плохого, в сущности, не произошло, и даже напротив, ощущение вплотную надвигающейся катастрофы не отпускало. Мысли раз за разом возвращались к сегодняшней сценке у Уилла на кухне. Анализировать её Ламаник не пытался, но заснуть почему-то сумел лишь под самое утро, после того, как по четвёртому кругу прокрутил видео-коллекцию своих любимых выступлений Сайфера.