Daydream In Blue

Наверное, Ламаник был бы в полном восторге, если бы узнал, что Уилл в ту ночь тоже не спал. Ему вообще были приятны любые упоминания их любой, пускай даже косвенной, схожести. Мысли Сайфера, впрочем, были окрашены куда радужнее: наконец-то мальчишка начал раскрываться. Наконец-то начал проявлять настоящие эмоции, а не те суррогаты, которыми потчевал всех остальных. Уиллу всегда было важно установление двустороннего контакта. Иногда даже важнее основной цели, потому что в человеческих отношениях он видел ценность куда более значимую, чем в достижениях и наградах. Мало кто с ним соглашался, но это было неважно. Тренировать Ламаника оказалось приятно сразу по нескольким причинам: первая, пускай уже и не главная — возможность вернуться на лёд. Вторая — та самоотдача, с которой Ламаник отдавался делу. Уиллу ещё не доводилось видеть ничего подобного. Казалось, что единственное место, где подросток чувствует себя по-настоящему живым, это каток. Третьим являлась обычная человеческая симпатия, густо замешанная на благодарности. Было страшно даже представить, во что за это время мог бы превратиться бывший фигурист, если бы не настойчивость Ламаника и его желание пробиться в большой спорт. Думая об этом, Сайфер с трудом подавлял тошноту и отвращение к самому себе. Антипин предупреждал его, что неведомая дурная наследственность биологических родителей и влияние родителей фактических никуда не денется и на всю жизнь останется висеть над его головой Дамокловым мечом. Потому от выпивки лучше держаться подальше, но кто бы мог подумать, что всё обернётся таким образом. Семейное проклятие не упало на его белобрысую башку только благодаря упрямству одного надоедливого пацана. А теперь Уилл вертелся с боку на бок и пытался понять, не перегибает ли он с ответной самоотдачей палку — и не наделает ли этим самым бед. Каких именно, он представлял очень смутно, но беспокоился заранее. Спустя недели две выяснилось, что не зря. Всё это время Ламаник был сам не свой. Сайфера преследовало ощущение того, что рядом с ним находится тикающая бомба. Парень стал ещё более обидчивым и раздражительным, но щенячьего восторга по отношению к Уиллу будто бы даже прибавилось. Учился он по-прежнему из-под палки, хотя реакции на свои улучшающиеся результаты ждал с большим нетерпением. На тренировках в ответ на похвалу взрывался и начинал самого себя ругать на все возможные, а после не мог перестать улыбаться. Уилл несколько раз не выдерживал и спрашивал, что с Глифулом происходит. Тот же намертво замолкал и глядел такими глазами, что Уиллу становилось не по себе. Осознание подкралось неожиданно, как вор в подворотне, и огрело мужчину по голове с такой силой, что тот прямо посреди тренировки минуты на две завис, осмысляя всё произошедшее в последние дни и оценивая уже с точки зрения неожиданной догадки. Похоже, на его голову свалился не Дамоклов меч, а кое-что пострашнее: первая подростковая влюблённость. «У нас же соревнования на носу», — захныкал Уилл где-то глубоко внутри себя и, как сумел нейтрально, улыбнулся вопросительно вскинувшему на него взгляд Глифулу. А дела, между тем, приобретали всё более дурной оборот. Прошло ещё две недели, прежде чем сам Ламаник сообразил, что человека вроде Уильяма провоцировать на контакт легко — сработать ввиду его жалостливости могли даже самые наивные манипуляции. И Ламаник манипулировал. Напрашивался на новые и новые объятия, на проявления заботы, на любого рода физический контакт. …и искренне не понимал, почему то, что должно было срабатывать наверняка, срабатывать перестало. Уилл вроде бы не пытался дистанцироваться — но и ближе к себе Ламаника не подпускал. Увидеть эту грань оказалось сложно. Уильям был рядом, Уильям всегда готов был поддержать — но на любые неловкие проявления симпатии со стороны подростка отвечал не отказом и не согласием, а таким твердолобым непониманием, что подвоха не заметил бы только слепой. Слепым Ламаник не был. Зато был неопытным и в отношениях ни черта не смыслил. И как поступать со своей отчаянной влюблённостью в собственного же тренера, не понимал. «Чем сидеть и сопли на кулак мотать, сделал бы уже что-нибудь, — фыркнула вдруг Мейбл во время одного из совместных завтраков. — Честное слово, две недели уже сидишь и вздыхаешь — видеть тошно. Может, хоть имя её скажешь?». «Уильям», — коротко ответил тогда Ламаник. Собственная совершенно внезапно открывшаяся гомосексуальность не волновала его ничуть. Подобные наклонности он подозревал в себе ещё со времён средней школы, а потому совсем не удивился. Тот факт, что он мужчине своей мечты был даже близко не ровней, било куда больнее. На Мейбл, чьё лицо всего на мгновение исказилось жалостливой гримасой, горько было смотреть, но совет «сделать уже что-нибудь» Ламаник взял на вооружение. И в следующие же выходные сразу после тренировки и последующего ужина осторожно подступился к мужчине. — Уилл, — сказал он, чувствуя, как сердце лихорадочно бьется где-то в горле. — Мы можем поговорить? — Да, конечно, — сглотнул мужчина липкий комок первобытного ужаса в горле. Ламаник подошёл ближе. Что говорить, с чего начинать, он не знал категорически. Уилл же молчал, явно давая ему немного пространства, и Глифул решил воспользоваться им, сразу пойдя ва-банк. Потянувшись вверх, обе ладони уместил у мужчины на широких плечах и, едва не задохнувшись паническим всплеском где-то в груди, крепко зажмурился и прижался губами к удивлённо приоткрывшимся губам Уилла. Первым порывом того было отшвырнуть подростка от себя и в грубой форме поинтересоваться, а не свихнулся ли тот от нагрузок. Но Уилл не был бы Уиллом, если бы поддался ему. Ламаника он отстранил от себя достаточно мягко, хотя настойчиво. Посмотрел сверху вниз в перепуганные голубые глаза и попытался сделать вид, что целоваться к нему никто не лез. — Ты хотел поговорить. — Я не… то есть, да. — Собственных слов Ламаник за бешеным сердцебиением не услышал. — Думаю, я уже всё сказал. Можно я?.. — И потянулся к Уиллу снова. Отчаянным, быстрым рывком — и только вздрогнул, когда сильная рука уперлась ему в грудь, не позволяя приблизиться. — Зай… Ламаник. Кажется, нам действительно надо кое-что обсудить, — сказал Сайфер, ощущая, как все его существо сопротивляется его же попыткам причинить пусть и необходимую, но сильную боль человеку перед ним. Ламаник сделал шаг назад. Глухое и горькое разочарование затопило с головой. Нехорошо защипало в глазах, и он не был уверен, что сумел до конца проконтролировать выражение у себя же во взгляде. Разумеется, ясно всё было ещё до начала этого разговора. Непонятно, на что он надеялся. Понадеялся, что имеет право принять участие и заботу за искреннее влечение, обязанности тренера — за личную в нём заинтересованность. Лучше было даже не пытаться. Ламаник крепко обнял себя руками и застыл, волком глядя на мужчину исподлобья. Он не был уверен, что готов принять то, что ему предстояло услышать. Уилл какое-то время молча смотрел на сжавшегося под его взглядом подростка и с каждой секундой все яснее осознавал: он не может сказать ему то, что должен. Просто не хватит смелости. Не хватит силы воли и решительности. По его ощущениям, прошло никак не меньше часа, прежде чем он сумел-таки заговорить — и понять, что такая размазня, как он, просто не имеет право существовать. При первых же звуках его голоса Ламаник вздрогнул, застыл и стал действительно похож на зайца. Сайфер поломался окончательно. — Ты прекрасно знаешь, что я должен сейчас сказать. Но я не могу. Это разобьет тебе сердце, и, господи, заинька, я не переживу, если сделаю это. Я могу предложить тебе решение проблемы, но оно настолько аморально, что… Ответил Ламаник будто бы не сам — просто отчеканил каким-то слишком звонким, не своим голосом: — Если хотите сказать, что теперь тренером моим не будете, то даже не смейте. — Я не собираюсь бросать быть твоим тренером. Об этом и речи быть не может. — Я ведь вам совсем не нравлюсь, да?.. — Нравишься, просто… не так, — с обреченной честностью ответил мужчина. Ламаник ткнулся взглядом в носки собственных ботинок и крепче стиснул челюсти. Смотреть Уиллу в глаза он сейчас не мог — и не желал, чтобы тот видел его взгляд. — Я согласен быть с тобой, если ты попадешь на предстоящих соревнованиях в пятерку лучших, — неожиданно выпалил Уилл, понимая, что только что сделал по-настоящему отвратительную вещь. Ничего удивительного, что его подопечному показалось, что он ослышался. Голову Ламаник вскинул очень медленно. Прикусил губу, требовательно вгляделся в лицо Уильяма и, кажется, напрочь позабыл о необходимости ровно дышать. — Вы ведь знаете, что попаду. — Ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов, — ответил мужчина и потер глаза под очками. — В конце концов, про элемент удачи и человеческий фактор нельзя забывать. — Я люблю вас, — зачем-то сказал Ламаник. Как будто это могло что-то изменить — как будто это вообще нужно было произносить вслух. Уилл грустно ему улыбнулся. — Я знаю, — вздохнул он и, не обращая внимания на неуверенное сопротивление, ласково обнял парня, после чего повторил уже в прилизанную макушку: — Я знаю. В этот раз рванулся Ламаник сильнее. Не глядя Уиллу в глаза, подхватил свою сумку и быстро зашагал к выходу. Обернулся он лишь у самой двери. — Я выиграю. И попаду не просто в первую пятёрку, а в первую тройку, верите вы в это или нет. Вот увидите. — Если ты попадёшь в первую тройку… наверное, я буду действительно рад, что сделал это предложение, — невесело усмехнулся Сайфер. — Не будете, — горько улыбнулся ему подросток, сникший и словно бы очень уставший. — Вижу ведь, что не будете. И поспешил сбежать из чужого дома прочь.

***

На следующей же тренировке Ламаник выкладывался настолько, насколько не показывал себя, кажется, ещё ни разу за все месяцы их совместных занятий. Одного он не учел — Уилл все еще считался проходящим реабилитацию. Под конец он почти не отлипал от бортика и руководил действиями подростка только с места. Тройной аксель — самый сложный прыжок из всех, что Ламаник в ближайшие несколько лет мог только надеяться сделать — получился у него невероятно технично и грамотно в противовес Уиллу, аккуратно предложившему попробовать одинарный. Ламаник удивился сам себе. Он хотел показать сегодня, на что способен, попробовал наобум — и такого не ожидал от себя абсолютно точно. — Зайчонок, не насилуй свои колени! — Прокомментировал Сайфер, но потом, наплевав на все, подъехал к Ламанику ближе и следующие минут пять рассыпался в искренних восторгах. — А получилось правильно? — Ошарашенно поинтересовался Глифул, когда поток восторгов несколько поутих, и от объекта своих воздыханий удалось отъехать от греха подальше на безопасное расстояние. — Я до этого пробовал — пару раз выходило, но я же тогда совсем по-другому всё делал… — Получилось не только правильно, — улыбнулся Уилл. — Получилось еще и красиво. — Я хочу, чтобы это было в программе. Ладно, пускай не тройной — но двойной точно! И вообще, соревнования на носу, а программы у меня ещё нет. Мы даже тему не определили. Может, стоит уже начать? — Завтра прогоним все технические моменты и, наверное, возьмемся за саму программу, — немного подумав, ответил мужчина и подтянул чуть сползшую перчатку. — А чего бы ты от неё хотел? — Эмоций. Драматичности. Эффектности, и никакого жизнерадостного позитива в посыле — не хочу строить из себя клоуна, — твёрдо заявил Ламаник. — Может, воссоздать какую-нибудь книжную сцену? — Мне кажется, что если я сейчас поделюсь своими планами на тебя, — рассмеялся Уилл, — ты мне горло коньком вскроешь. Прозвучало двусмысленно. Ламаник чуть опустил голову, скрестил руки на груди и настороженно замер, цепко глядя на мужчину из-под ресниц. — Ну, я думал о чём-то джазовом и лёгком, — как-то виновато пожал плечами мужчина. — Ты уж прости, но лишняя драма в шестнадцать будет смотреться, кгхм… ладно. И мне кажется, это не твой типаж. Ты совершенно не умеешь страдать на публику. — То есть, с этой вашей лёгкостью я смотреться глупо не буду? — Ламаник презрительно скривил рот. — Есть ещё один вариант, откровенно запасной, если ни моё, ни твоё смотреться не будет. Что-нибудь восточное или даже трайбл. Не смотри на меня так, я всё понимаю. — Я пробовал себя в восточных танцах. Но парно, с сестрой, и ни разу на публику. Мужчина какое-то время молча смотрел на Глифула, а потом не удержался и хмыкнул. — Чего ещё я о тебе не знаю, зайчик? Ламаник отвернулся, выписывая на льду изящную петлю. После вчерашней сцены смотреть на Уильяма прямо было почти на физическом уровне тяжело. — А что вы обо мне знаете? — Только то, что ты позволяешь, — не задумываясь ответил тот. — Иными словами, нихера вы не знаете, — невесело как-то хмыкнул подросток в ответ. — И не стоит делать такое лицо. Моя сестра долгое время занималась в балетной школе. Потом школу закрыли, но страсть к танцам у неё осталась. Она пробует себя в самых разных стилях, а я помогаю, если могу. — Похоже, ты хорошо ладишь с сестрой, — улыбнулся Уилл. Утверждение это было вроде как и правдивым, но Ламаник, если бы захотел, легко нашелся бы, чем возразить. Лет до тринадцати, еще в родительском доме, они с сестрой жили как кошка с собакой. Цапались по поводу и без, наотрез отказывались ночевать в одной комнате и бесили друг друга так сильно, что иногда дело доходило до настоящих драк. Всё изменилось с переездом к Стэну. Ощущение единства стало отчётливее — друг за друга пришлось цепляться, и это сильно их сблизило. Научило некоему пониманию, но лучшими друзьями они, тем не менее, не стали. Ламаник любил сестру и по праву считал единственным человеком, кому мог довериться и открыться, но от выматывающего чувства одиночества не могла избавить его даже она. — Неплохо, — пожал плечами парень и, отъехав от тренера подальше, вернулся к отработке прыжков. Тренировка продолжалась совсем недолго, после чего Уилл посчитал, что на сегодня достаточно. Ламаника он отправил переодеваться, а сам по новой выехал на лёд. Его уже довольно давно озадачивал один интересный факт. Не считая частично потерянной формы, практически все элементы давались ему если и не с прежней лёгкостью, то, по крайней мере, без ощущения рвущихся жил и заново раздробленной на кусочки кости. Врачи говорили, что так быть не должно и общее состояние суставного аппарата будет только ухудшаться — вместо этого Сайфер просто чувствовал себя сильно уставшим. Нога болела, но и в половину не так сильно, как первое время. И как должна была болеть согласно прогнозам врачей. Уилл на пробу прокатился несколько кругов, разогреваясь, а потом попробовал выполнить каскадом перекидной ойлер-сальхов — не то чтобы это было его коронным приёмом, но во времена былой славы такая комбинация считалась одной из самых удачных. Из тех, которые всегда можно было впихнуть в программу, если не очень хотелось по-особенному заморачиваться. Он уже было готовился лично передать приветы льду всем лицом, готовился к режущей боли в колене, не выдержавшем нагрузки, — вместо это исполнил каскад так плавно и легко, как, кажется, никогда до этого. Со стороны бортика послышался чьё-то сдавленное оханье. Обернувшись, Уилл встретился взглядом со своим подопечным. Ламаник, растерянный и почему-то раскрасневшийся, глядел на него во все глаза и даже рот приоткрыл — при этом вид у него был, как у зашибленного по макушке бревном. Губы у мальчишки слабо подрагивали, чего Уилл с такого расстояния, впрочем, видеть не мог. Пальцы до побеления вцепились в высокий бортик, глаза, потемневшие, влажно заблестели. Но едва Уилл оттолкнулся по льду в его направлении, Ламаник развернулся и неровным, ломаным быстрым шагом метнулся обратно в сторону раздевалок. — Стой! — Гаркнул мужчина не своим голосом. Тот не послушался — только шаг ускорил и быстро скрылся за дверью, посетовав на отсутствие на ней замка. Ламаника трясло. В его возрасте неожиданные вспышки возбуждения были нормальны — встать могло даже на особо фигуристую корягу, но то, как полно и горячо нахлынуло желание сейчас, при виде Сайфера на льду, не поддавалось никакому описанию. Ламаник направился к раковинам у стены и, ничтоже сумняшеся, сунул голову под поток холодной воды. Уилл ждал его у дверей с другой стороны. Как только Глифул показался в поле зрения, мокрый, дрожащий и потерянный, скрестил руки на груди и уже совсем негромко спросил: — Что с тобой? Ты себя нормально чувствуешь? — Всё в порядке. — Смотреть мужчине в глаза Ламаник избегал. Насупившись, быстро собрал вещи, сунул коньки в сумку и натянул шапку на мокрые волосы. — Вы идёте? — Зай… Ламаник. С тобой точно всё хорошо?.. Ламаник всё-таки поднял на него взгляд — и улыбнулся так приторно, что свело скулы. — А сами как думаете? Уилл ничего не ответил. Сейчас, на коньках, он был выше обутого в обычные ботинки подростка не меньше, чем на полторы головы. К Глифулу он подошёл вплотную и мягко положил руку на значительно обросшее за последнее время мясом плечо. Заглянул в светло-голубые глаза и чуть склонил голову набок. — Будут особые пожелания к сегодняшнему ужину? — К себе зовёте? — Не понял Глифул. А потом скептически фыркнул: — Не думаю, что это хорошая идея. Лучше начну продумывать программу. — Мне спокойнее, когда ты питаешься на моих глазах, — строго отрезал Сайфер. До сих пор ему ещё не доводилось сталкиваться с человеком, для которого вполне реально забывать есть по несколько дней подряд. Один раз Ламаник уже пытался завалиться при нём в голодный обморок. «И куда твои домашние только смотрят?», — горестно завывал он после того, как подросток пришёл в себя. «А они не смотрят», — равнодушно ответил Ламаник, будто ничего особенного не произошло. С тех пор Уилл дал себе слово, что хотя бы раз в день кормить этого ненормального ребёнка будет лично. Собственного спокойствия ради в том числе. …Ламаник же искренне не понимал, что не так складывается у Сайфера в голове. Почему тот ведет себя столь странным образом. Предложить встречаться своему подопечному, который тебе даже не нравится, в обмен на победу в конкурсе? Легко. Продолжить таскать этого самого подопечного к себе домой даже после того, как тот признался тебе в любви? Запросто. Откатывать свои фирменные сложные приёмы после того, как едва не спился из-за невозможности — абсолютной и медицински подтверждённой — снова вернуться на лёд? Да как два пальца. Был ли странным сам Уилл, или так сказывались на нём внешние стрессовые факторы, Ламаник не знал. Но на Сайфера всю дорогу до дома и во время ужина тоже, смотрел так, что тот, ловя периодически его взгляды, полные глухой звериной тоски, наверняка чувствовал себя неуютно.