Daydream In Blue

Как так вышло, что после одной из тренировок Уилл и Ламаник отправились не к Сайферу, как делали это обычно, а к дому Глифулов, не понял никто из них. Просто дома у Ламаника никого не было, а находился он ближе — так что вскоре оба они уже оказались внутри и разошлись кто куда: Ламаник — заваривать чай, а Уилл — заказывать пиццу. — Ну и хоромы, — пробормотал Сайфер себе под нос, когда закончил с заказом. Примостился в кресле в гостиной и стал смирно ждать хозяина дома. Его взгляд, вернувшись, Ламаник трактовал абсолютно верно. — Вот поэтому Стэн и хочет, чтобы я перенял его дело, — хмыкнул он, вручая тренеру чашку чая. — Обидно ему, что нажитое добро пропадёт зазря. — А почему всем этим нажитым добром не может распорядиться сестра? — Не понял Сайфер. Ухмыльнулся парень совсем недобро. — Так, очевидно, и выйдет. Но старик пока упрямится — из принципа. Передавать своё дело девчонке он явно не планировал. — А что за дело-то хоть? — У него по нескольким местным городам целая развлекательная сеть. Один мелкий кинотеатр есть, парочка баров, выставочный комплекс. — Ламаник сел рядом. Сильное желание устало подтянуть колени к груди и свернуться в клубок в углу дивана пришлось пресечь на корню — перед тренером подросток всегда сидел вытянуто, с идеально ровной спиной. — Я не хочу быть неблагодарной мразью, знаете. Стэнли — тяжёлый человек, но он приютил нас с сестрой. Вырастил, многое нам дал. Просто… дома всё равно было лучше. В первое время. Уилл машинально погладил подростка по напряжённой спине. — Скучаешь? Ответил Ламаник уклончиво — больше бы и не смог. Мужская ладонь, касающаяся выпирающих под тонкой тканью рубашки позвонков, казалась горячей до того, что почти обжигала. Ощущение этого прикосновения сохранилось, даже когда Уилл убрал руку. — Мама умерла, когда мне было десять. Я мало что помню до этого времени. — Понятно, — ответил Сайфер и надолго замолчал. Ламаник замолчал тоже. Не слишком внимательно вслушивался в бубнёж телевизора, разглядывал узор на холодной серой плитке у себя под ногами и думал, что Уилл-пьяная-скотина и обычный Уилл — люди совершенно, разительно друг от друга отличающиеся. Точно так же изменился, запив, отец. За какие-то полгода стал другим человеком, хотя называть его человеком Ламаника и не тянуло. Того, старого папу, Ламаник любил. На нового тошно было даже смотреть. Но Уилла он добить сумел. Подросток не был уверен, насколько большую роль в возвращении Сайфера к человеческому облику сыграло то, что он продолжил давить на того, верящий, что их сотрудничество поможет им обоим, но знал, что его участие стало необходимым условием хотя бы отчасти. Может быть, если бы он в своё время точно так же, со всей детской непосредственностью, пытался повлиять на отца, сейчас всё было бы по-другому. — Вкусный чай, зайчик, — неожиданно брякнул Уилл. — Очень. Что за сорт? Глифула перекосило. — Хватит так меня называть, — с трудом выдавил он. — Пожалуйста. — А почему тебя это так бесит? — Просто бесит и всё. — Разумеется, разводить перед Уиллом сопли ещё и на эту тему Ламаник не собирался. Говорить о таком было бы слишком стыдно. — У всего в этом мире есть причины, — спокойной ответил Сайфер и озарил мир ещё одной ангельской улыбкой. — Например, ты зайчик, потому что у тебя заячьи глаза. Не в том смысле, что косые или типа того… в общем, скажем так. — Не всем нравятся подобного рода распинания. Мерзко звучит, чтоб вы знали. — Ой, ну ладно, — пригорюнился Уилл. Тут Ламаник окончательно почувствовал себя растерянным. Растерянным и почему-то даже виноватым. Нахамить он мог кому угодно и как угодно — а вот вид сникшего Уилла оставил после себя крайне мерзотное ощущение. …кто там говорил, что первая любовь — это сплошные восторг и счастье? С самого момента признания Ламаник не мог перестать чувствовать себя полным ничтожеством, и, что бы он ни делал, это чувство только усугублялось. — Я не хотел вас обидеть, — как-то потерянно пробормотал он, заново усаживаясь на самый краешек дивана. — А я не обиделся, — ответил Уилл и закинул ногу на ногу. — Просто думаю, как привыкнуть звать тебя по имени. Тяжело вздохнув, Глифул решился всё-таки объяснить. — Вы так всех называете, — буркнул он, отворачиваясь к телевизору. — Поэтому лучше просто «Ламаником». — Так ты, значит, хочешь быть особенным?.. — Нет, — соврал подросток. На Уилла он по-прежнему не смотрел. — Но это звучит так, словно я особенный, и получается как будто враньё. — Но ты и правда особенный, — не подумав, выдал Сайфер. Ляпнул — и тут же пожалел о сказанном. Ламаник уставился на него широко распахнутыми глазами и даже дышать, кажется, перестал. Мужчина вздохнул и добавил: — Если бы не ты, я бы уже вскрылся, наверное. — Образ пьяной скотины уж точно был вам не к лицу, — фыркнул подросток, втайне понадеявшись, что румянец на вспыхнувших щеках выдаёт его не слишком сильно. — Давай я оставлю это без комментариев, — улыбнулся Уилл. — Между прочим, я думал, вам теперь совсем на лёд нельзя. А вы… Я видел, что вы вытворяете. Используете элементы из самых сложных своих программ. Неужели нога совсем не болит? — И снова не могу сказать по этому поводу ничего конкретного. — Нахмурился мужчина. — Мне совершенно точно, категорически запретили кататься. Ничего сложнее программы для десятилетних. А ты видишь, как оно получается. Ответа он не дождался, потому что подросток, нервно дёрнув плечом, хмыкнул и заново отвёл взгляд. Это услышанное «особенный» основательно засело внутри и согревало так, что ледышка в груди на месте сердца ощутимо начинала оттаивать. — А что, если я буду звать тебя белочкой? — Неожиданно предложил Сайфер. Ламаник, с трудом прячущий улыбку, отмахнулся. — Пожалуй, я уже достаточно свыкся с зайчиком. — Но тебе же не нравится… — Тем не менее, между зайчиком и белочкой выбор очевиден, — хихикнул подросток и тут же поспешил прикусить язык. — Доворились… белочка. — Не заставляйте меня бить собственного тренера. — Я и не заставляю, — улыбнулся мужчина. — Ладно, белочка не зашла. Лисенок? — Прокатило бы, будь я рыжим. — Лосенок?.. Ламаник выразительно закатил глаза. — Спасибо, что не мышонок. — Тоже неплохо. — Вы серьёзно? Уилл кивнул с каменным лицом, внутренне погибая от хохота. Вздохнул Ламаник совсем тоскливо: — Ну и гад же вы. — А потом, чуть подумав, поймал себя на мысли, что если Уилл действительно будет звать его подобным образом, он даже не будет особенно против. *** Людей на катке, между тем, становилось даже больше обычного. Только на лёд они выходили редко. Случалось, что стайки девчонок сбивались у бортика и рассматривали их с Уиллом, радостно о чём-то щебеча или даже фотографируя. Делать снимки Уилл, тут же вмешивающийся, вежливо запрещал. Впрочем, это не останавливало почти никого. …с чего вдруг Сайфер решил скрывать от парня периодические набеги журналистов, он и сам сказать не мог. Первые две встречи просто забылись, о третьей не нашлось времени сказать, а про остальные мужчина не упоминал уже вполне осознанно. Ламаник натурально изводился от нервного напряжения, которое становилось сильнее с каждым днём — только разговоров с газетчиками ему и не хватало. К тому же Уилл очень мелочно опасался, что тот может сболтнуть лишнего. Не очень-то хотелось прослыть в прессе стареющим алкоголиком-педофилом. Но, как оказалось, опасался он совсем не того человека. Когда подкарауливающие около дома журналисты поняли, что здесь им ничего не светит, то не поторопились убраться подальше. Вместо этого они начали разговаривать с другими горожанами, живущими поблизости. Те и рассказывали — да такое, что лучше бы вообще не открывали рта. Число зевак на катке прибывало с каждым новым днём. Всем хотелось посмотреть на спивающегося бывшего фигуриста и его малолетнего протеже, отношения с котором были крайне близки к сомнительным. По крайней мере, именно так было написано в одной из последних статей. В конце концов, Ламаник не выдержал. Припёр тренера к стенке и потребовал объяснений, что происходит, почему на него стали пялиться на улицах и вообще. Что именно «вообще», уточнять он не стал, но Уилл, зная последствия подобной популярности, имел кое-какие догадки на этот счёт. — У нас проблемы с прессой, — сдался он в результате получасового допроса. — Что значит — проблемы? У вас взяли интервью? Статью написали? — Не понял Глифул. Злиться он начинал совсем уже бесконтрольно. Карман прожигала бумажка, вручённая одним из охранников спорткомплекса, с номером телефона и сопутствующей фразочкой «Если нравятся постарше». За неделю — уже пятая записка такого рода. — Интервью взяли у кого-то из города, — печально опустил голову Уилл. — Если коротко: я алкоголик, а ты что-то вроде домашнего животного, с которым я периодически трахаюсь со скуки. Ламаник в ответ только недобро сощурил глаза. — Почему не сказали сразу? — Я сам не так давно узнал. А не сказал, потому что… Ламаник, ну ты посмотри на себя! Комок нервов! Зачем тебе ещё и это? — Ну, что я могу сказать… — Фыркнул Глифул. — Странно, что мой дед до сих пор не пришёл откручивать вам голову. Может, дадите уже своё интервью, и дело с концом? Не придётся заниматься тупыми додумками. — Ты, кажется, не понимаешь. — Поморщился мужчина. — Додумывать будут в любом случае. Ламаник прошёл мимо него и устало опустился в чужое кресло. Раздражение с открывшимися новостями только усилилось, и самую малость стало смешно. — Будут. Пускай так. Но, чтобы вы знали — мне шестнадцать. Я достиг возраста согласия. К педофилии это не имело бы никакого отношения. — Я знаю, что тебе шестнадцать, — вяло огрызнулся Уилл и, наплевав на всё, лёг, вытянул длиннющие ноги на подлокотник дивана. Усталость навалилась неожиданно и полностью лишила сил. Хотелось просто лежать вот на этом самом диване и ничего не делать. Когда подросток с кресла вдруг ловко юркнул к нему и, дабы удержаться на узком диване, тесно прижался к горячему боку, Уилл не успел даже должным образом среагировать. Тощую ручонку Ламаник перекинул своему тренеру через живот, а лицом ткнулся куда-то в плечо и тут же щекотно, неровно туда засопел. — Эм… Что ты делаешь? — Полюбопытствовал несколько ошарашенный Уилл. — Поддерживаю объятиями ваш сломленный дух, — раздалось ехидное и немного сдавленное у Сайфера под боком. — Вы казались расстроенным. — А почему таким образом? — А что вас не устраивает? Вы лежите — я тоже лёг. — Тонкая лапка сдавила крепче, словно бы ожидала, что её могут стряхнуть. — Расслабьтесь и получайте удовольствие. — Ламаник, это странно, — обречённо вздохнул Уилл и автоматически погладил подростка по голове. — Странно и неправильно. Тот невольно напрягся, явно с трудом удержавшись от того, чтобы потянуться за его рукой вслед. — А что вам терять? — Хмыкнул Глифул негромко. — Педофилом вас уже объявили. Рыпаться, вроде как, поздно. — Чёрт с тобой, горе, — усмехнулся мужчина и зарылся рукой в чужие прилизанные волосы. Тепло хрупкого тела под боком успокаивало. К тому же, Уилл как ни старался, так и не смог вспомнить, когда по-настоящему обнимался с кем-то в последний раз. Ламаник размяк окончательно. Жадно, как губка, впитывая ощущения и запоминая их, подумал только: возможно, журналисты, сами того не ведая, сделали ему крупное одолжение. Ламаник стремился приручить Уилла, дабы тот привык к нему и свыкся с мыслью, что они так или иначе будут вместе. Дополнительное давление со стороны прессы здесь было, пожалуй, даже кстати. — А когда у тебя день рождения? — Неожиданно спросил Сайфер. — В последний день зимы. Ну, без учета високосных годов. Уже скоро, двадцать восьмого. — Уже скоро, — эхом отозвался Уилл и пожалел, что начал говорить. Молчать было неловко, но разговаривать, лёжа с Глифулом в обнимку, было даже хуже. — А ваш — в середине марта, — заметил Ламаник тихо. — Сразу после соревнований. Я помню. — Мы, получается, оба рыбы по знаку зодиака? — Задумчиво сдвинул брови мужчина. — Интересно. Я в таком случае карась. — Тунец, — поправил его Глифул и хихикнул: — А мне акулы нравятся. — По тебе заметно, — фыркнул Уилл. — А почему тунец? — Сложный ассоциативный ряд. Не заморачивайтесь. — Ламаник вдруг оборвал сам себя. Заметно подобрался и, не отлипая от тренера, заметил: — Я сейчас понял, что у меня до сих пор нет костюма. Я могу попросить сестру его сшить — но каким он должен быть? — Чёрным с синим или голубым, — не задумываясь, выдал Уилл. — Достаточно скромным, не блестящим, без длинных рукавов. — С голубым, — согласился Глифул. — Чтобы с коньками в тон. А может, не выдумывать ничего нового? Если задуматься, у меня даже вариант есть: давайте я завтра в нём приду, вы оцените.  — Давай, — кивнул мужчина и, накрутив одну из его взбившихся кудряшек на палец, устало прикрыл глаза.

***

Обещанным костюмом Глифула оказались вещи вполне повседневные. Светло-голубая, под цвет глаз, рубашка с закатанными до локтей рукавами, и чёрные узкие брюки с высокой посадкой, в которые эту самую рубашку Ламаник тщательно заправил. В целом, выглядело это всё достаточно эффектно, но терялось на фоне общего изнуренного вида подростка. — Читал статьи о нас, — сообщил он хмуро в ответ на вопросительный взгляд тренера. Зеваки, столпившиеся у бортика, не вызывали ничего, кроме тихого бешенства. — И комментарии к ним. А вот вы знали, что плотно сидите на героине? — Не знал, — улыбнулся Уилл. — Быть старым педофилом как-то интереснее. Ламаник отзеркалил его улыбку. Ни тени тепла он в неё, правда, не вложил. — А к статье приложили фотографию — я там на льду валяюсь после падения. Удачно подобрали, ничего не скажешь. — Ну, чёрный пиар — тоже пиар, — дёрнул Уилл плечом. — Давай разогреваться. Потом прогоним начало программы. Я тут вспомнил… Ты говорил, что можешь делать бильман. Ламаник ответил ему кивком и тут же взялся за привычную разминку. Сначала за бортиком, затем, надев коньки, на льду. Он уже заканчивал и готов был взяться за саму тренировку, когда в дверях мелькнуло знакомое лицо. Подросток тут же затормозил, стушевавшись. Мейбл шагнула ближе к катку и приветственно махнула ему рукой. Бросив на Уилла короткий взгляд, Ламаник подъехал к ней и вопросительно вскинул брови. Стайку наблюдателей, где сегодня насчитывалось вот уже человек десять, они оба проигнорировали самым решительным образом. — Решила взглянуть на твои успехи, — сдержанно улыбнулась Мейбл. — Я ведь лучше Сайфера тебя знаю. Может, смогу чего посоветовать? …уже вернувшись к тренеру, Ламаник обратился к нему с просьбой: — Сестра пришла на меня посмотреть, — объяснил он. — Можете песню включить? Хочу прогнать программу целиком. Уилл пожал плечами и ушёл за телефоном. Как только зазвучала музыка, Ламаник рванулся с места. Со стороны бортика несколько человек одобрительно заулюлюкали, но тут же стихли. Заткнуться им, как небезосновательно подозревал подросток, помогло ни что иное, как ледяной взгляд стоящей рядом Мейбл. Вставить бильман парень решил во время проигрыша после первого же куплета. В самую середину — программа заканчивалась сразу после второго. Пришлось пожертвовать парой красивых петель и прыжком, но оно того стоило. На сей раз Ламаник старался фиксироваться не столько на технике, во многом уже отточенной, сколько на отображаемых эмоциях. Лёд под острыми лезвиями коньков брызгал колким искристым крошевом. Тело, натренированное, гибкое, слушалось куда легче и податливее, чем до занятий с Уильямом. Таким Мейбл его ещё не видела. Ламаник знал это и почувствовал острую потребность доказать: если она верила в него, то делала это не зря. Она должна в него верить. Просто обязана. Бильман всегда был элементом, присущим скорее женскому фигурному катанию. Мужчин среди выполняющих его можно было пересчитать по пальцам — ничего удивительного, что Сайфер в тот раз удивился такой неожиданной новости. Раскрутившись достаточно сильно, Ламаник, вовсю пользуясь природной и наработанной гибкостью, прямо во время вращения начал поднимать ногу у себя за спиной. Поймал ботинок за лезвие, вскинул выше — и, обеими руками удерживая ногу высоко задранной над головой, выполнил достаточное количество стремительных вращений, после чего красивой петлёй перешёл в обычное скольжение. В ушах шумело — точно так же зашумели зеваки у бортика. Музыка вдруг оборвалась, и Уилл подал ему подзывающий жест рукой. — Охуеть, — выдал мужчина, положив руки на щёки. — Охуеть. — А что — правильно получилось? — Удивился Ламаник, невольно разулыбавшись. — Тот факт, что получилось в принципе… — Уилл не удержался и хлопнул его по плечу. — Надо будет подумать, куда его вставить, так, чтобы смотрелось эффектнее. Глифул уставился на него сияющими глазами, обернулся к сестре и, поймав её улыбку, расцвёл ещё ярче. Кажется, сейчас он был практически счастлив.