365 сказок

В доме повсюду горели свечи, на каминной полке стояла аромалампа, откуда растекался мягкий запах лаванды, смешанной с жасмином. Сумерки, расползшиеся по углам, дрожали и танцевали. Я же стоял в центре всего этого, закрыв глаза. Мне чудилась музыка, которая сметала всякую плавность, вносила только беспокойство, но я никак не мог понять, внутри меня она звучала или уже прорвалась наружу. Чувство тревоги прорастало насквозь, заполняло собой и меня, и гостиную, и каждый уголок дома. Рваный ритм, чуть быстрее, чем удары сердца, скоро раскачал весь мир, рывком перенеся меня из привычной обстановки в иную реальность, изломанную и странную. Когда я открыл глаза, оказалось, что стою на осколках стекла. Свечи горели и здесь, искрились в белой крошке, в которую превратились окна. За пределами здания плескался океан ночи, где не было ни единой звезды. Переступив, я вдруг услышал не шорох стекла под подошвой, а устойчивый ритм, ещё мгновение — и он пронзил меня, растёкся по позвоночнику, вырвался из глубин и расплескался. Утонув в нём, я судорожно выдохнул, опасаясь, что воздух стал водой и теперь я непременно захлебнусь. Но нет, музыка всё так же была неосязаемо-осязаемой. Я вышел из комнаты, свечи стояли на полу, дрожали, отекали желтоватым воском, обдавали меня неожиданно сильным жаром. Я шёл, чуть пошатываясь, иногда задерживался, опираясь о стенку, а порой ускорял шаг, чтобы тут же сбиться. Мне казалось, что здание мерно качается, что оно дрожит, а звук так и лился отовсюду, кричал, звенел, заливал собой. Добравшись до лестницы, я двинулся не вниз, а вверх, словно вырвись я на крышу, стало бы легче дышать. Я не мог даже прислушаться к себе, обрести внутри островок уверенности, взглянуть на стрелку компаса, что должен был бы спасти меня отсюда. Или мне не требовалось спасения? На четвёртом по счёту пролёте я оступился и вцепился в перила, загоняя занозу в ладонь. Лестница угрожающе застонала, как будто была не бетонной, а стальной, да ещё и проржавевшей. Она выдержала меня, а я, сжав зубы, ускорил шаг. Мелодия во мне и музыка внутри переплелись наконец, и я стал лучше ориентироваться в этом месте. Теперь было ясно — меня ждут. *** Пролётом выше оранжевый свет лился по ступеням подобно воде. Я вступил в него, почти опасаясь расплескать, и не удержался, вошёл на этаж, где на стенах горели не свечи, а настоящие факелы. Столько огня! Но мне он казался влагой, пусть и был обжигающим, как полагается. Миновав несколько комнат, где свечи мерцали в зеркалах и углы странным образом тонули в тенях, я вышел в зал, пространство которого оказалось настолько большим, что сразу же разрушило в моём сознании образ этого здания. Здесь музыка была отчётливей, громче, здесь было её сердце. И я прошёл к центру зала, где стояла она — в чёрном и золотом, с кубком в руках, лишь покачиваясь в такт разливающимся, оглушающим, покоряющим ритмам. — Это ведь не твои цвета, — удивился я, узнавая её по влажно блестящей коже, по непросохшим волосам, по текучести в каждом движении. Королева чаш повернулась ко мне, лицо её было бледным, только губы выделялись алым. — И что? — спросила она, усмехаясь. — В этом сне всё смешалось. Признайся, ты тоже любишь тревогу, как я. — Никто не любит тревогу, — возразил я, но сердце моё билось, тоже подвластное мелодии. — Вот видишь, — она шагнула ко мне, положила ладони на плечи. — Танцуй. Раздался звон разбивающегося стекла, я знал, что это лопнули все зеркала, которые прежде я заметил в комнатах. — Танцуй! — и она уже вела, пришлось подчиниться, встроиться, принять её дыхание, её движения за аксиому. Мы прошли широким кругом по залу, и свечи разгорелись ярче, а пол — паркетный — словно затянуло мерцающей плёнкой воды. — Что тут происходит? — спросил я, когда она прогнулась в спине так сильно, что у любой женщины на деле сломался бы позвоночник. — Разве непонятно? — она захохотала. — Мы танцуем тревогу. — Зачем? — А так ли нужна причина?.. Пока она вела, пока я только подчинялся её прихотям, тревога только разрасталась бы, и самым плохим было то, что я и сам не видел необходимости остановиться, не находил желания перечить. Свет взметнулся бликами, смешиваясь с темнотой, теперь уже не свечи — что-то иное сверкало, сияло, переливалось вокруг нас. Не было воздуха или пола, мы тонули или танцевали, погружаясь на дно. Исчезло и здание, только музыка, ставшая океаном, заменила собой всё сразу. — Танцуй, — снова шепнула она. *** Закашлявшись, я поднял голову. Сидеть на холодном и влажном песке было неприятно, но я настолько промок, что уже не видел необходимости искать иное место. Королевы чаш рядом не было, только океан, простиравшейся до зазолотившегося перед рассветом горизонта, да побережье — песок, выбеленные солнцем останки кораблей, скалы чуть поодаль. Музыка всё ещё жила во мне, но море шуршало тихо, и ничто больше не нарушало покой. С надеждой взглянув в сторону рассвета, я сбросил рубашку, постаравшись выжать её. Холодно, но лучше уж холод, чем тот жар, который помнился ещё так ярко, так жутко. Я никак не мог найти себя в произошедшем или определить, зачем оно случилось именно со мной. Когда солнечный край выглянул из-за неспокойных волн, я сумел почувствовать, что дверь будет ждать меня за вросшей в песок скалой. Однако стоило направиться туда, как из воды выступила Королева чаш. Волны соткались в чёрное бальное платье. — Убегаешь? — она улыбалась. — Что именно тебе нужно? — спросил я, не собираясь ей отказывать, зная, что не могу отказать. — Я уже всё получила, — отмахнулась она. — Танцевать с тобой так приятно. Теперь я понимаю ветра, холмы, даже солнечный свет. Все они так или иначе танцуют с тобой. — И что же ты получила? — сосредоточился я на самом важном. — О, зачем тебе знать? — и она обошла меня, проводя ладонью по плечам. — Зачем? Брось! Хотелось бы мне смириться, но тревога не отпускала, так и оставшись ростком внутри. *** В моём доме всё так же плыл аромат лаванды, перемешавшийся с нежным запахом жасмина. Я поспешил распахнуть окна, чтобы выгнать последние напоминания о танце с Королевой чаш. Это было необходимо и… безнадёжно. Я был обречён помнить, пока тревога оставалась внутри, а она, даже дремлющая, уже никуда не ушла бы. Ведь в каком-то смысле я сам стал тревогой… Когда же я закончил убирать свечи и поставил чайник, намереваясь заварить трав, Королева чаш возникла на пороге кухни. Она опять изменилась, и глаза её мерцали, а плечи были опущены. — Я не могу объяснить, — она села к столу. — Бывает, — хмыкнул я и поставил перед ней чашку. Не будет трав, только Эрл Грей. — Но ты очень помог… — Может, когда-то я пойму, в чём был смысл, — усталость не давала мне возмущаться больше. Да и чайник уже вскипел. — Сейчас-то тебе спокойно, — она подняла на меня взгляд. Я задумчиво обратился к себе. Тревога спала в уголке сознания, но музыка пропала, улеглась, как исчезают волны на озере, едва стихает ветер. — Сейчас, — ответил я не так, как она хотела, и мы улыбнулись друг другу. Я знал, да и она понимала, что музыка скоро снова сомнёт наши жизни.