365 сказок

На пороге стоял рогатый Самайн, с ним вместе пришла прохлада и особенная — густая и полновесная — темнота. Свечи и камин уступили, померкли перед этой компанией, но я, конечно, всё равно пропустил их в дом. — Отчего ты не отправишься на холмы? — спросил Самайн, отказавшись садиться. В глазах его танцевали оранжевые блики, как будто бы от огня, вот только смотрел он мне в лицо, а вовсе не на пламя камина. — Там костры, там зовут шаманов и танцуют. — Сегодня мне не до того, — качнул я головой, хотя и сам не знал причины, отчего в эту ночь, когда октябрь и ноябрь танцуют вдвоём, я не сорвался с места. — Как такое возможно? — не удивился Самайн. Его вопрос звучал странным утверждением, но всё же подсказывал, что именно мне нужно искать в себе. — Хотел бы я знать, — вздохнул я, вдруг заметив, что и живая тьма, и ноябрьская прохлада уже расположились в комнате, каждая в своём углу. — Зачем ты пришёл ко мне? — Я могу сегодня быть где угодно, — напомнил Самайн. — Но ты меня не встретил, так что… Я решил сам заглянуть на чай. — Так сделать чай? — Нет, не нужно, — он усмехнулся. — Собирайся, нам нужно идти, уже очень скоро разгорится самый главный костёр… Придёт новое пламя. Ты должен унести его с собой. Мне послышалось — «Унести его в себе», я не стал переспрашивать, уверенный, что возможны обе трактовки. Самайн лукаво поглядывал на меня. Хватило и десяти минут, чтобы мы вышли из дома. Я не взял тёплой куртки, лишь варган, нож и верный рюкзак. Мы пошли так быстро, что мне показалось — я не успею, безнадёжно отстану, однако успевал, почти не отставал от Самайна, пусть он и оставался на полшага впереди. Мы свернули в холмы, в дубраве нас встретили первые костры, музыка и смех, но при этом я словно оставался в коконе тишины. Самайн оглянулся на меня и пожал плечами: — Вот теперь ты на месте — в начале пути, — и исчез, точно не приходил вовсе. Я огляделся. Совершенно внезапно меня обступил туман, плотный, как белая кисея, он не давал рассмотреть ни костров, ни танцующих вокруг них. Только неясные блики и странные пятна. Куда бы я ни двигался, он скрадывал и шаги, и звуки, и вскоре мне оставалось только надеяться на внутренний компас, сам по себе я безнадёжно заблудился. Я брёл между полуобнажённых кустов, среди сухих трав, которые цеплялись метёлками, среди теней и внезапно прорезающих молочную пелену лучей света. Мир стал напоминать призрачный сон, марево или иллюзию, я не знал, сам ли стал ненастоящим, или же всё вокруг утратило плотность и вес. Мне слышались обрывочные мелодии, затихающие прежде, чем я успевал узнать их, голоса, замолкающие в тот же миг, когда я начинал узнавать язык, смех, превращающийся в плач, едва стоило повернуться к источнику звука. Я был одинок и в то же время совсем не один. Наконец передо мной раскрылась дубрава, туман отступил, выпуская передо мной дорогу, по сторонам которой два раскидистых дуба так сплелись ветвями, что стали волшебной аркой, вратами в новое. Я почти оробел, но взял себя в руки и зашагал вперёд. Пройти под этой аркой — и всё станет яснее и чётче. Уверенность взыграла во мне, расцвела, закружила меня. В миг, когда я пересёк расчертившие дорогу тени от дубов-привратников, всё изменилось. *** На пороге стоял Самайн. Он был рогат и смешлив, но глаза его, в которых танцевали блики пламени, оказались на редкость серьёзными. — Отчего ты здесь, а не на холмах? — спросил он прямо. — Почему не встретил меня с остальными? У меня не было ответа, только ощущение, что всё это происходит не в первый раз. — Пойдём вместе? — предложил я, понимая, что это ничего не исправит. — Нет, теперь тебе следует идти одному, — он качнул головой. — Одному, — и истаял в темноте и подступившей так близко ноябрьской прохладе. У меня в руках был шаманский нож, а в груди зрело желание разрезать ладонь, потому я шагнул в темноту и внезапно оказался на холмах, среди дубравы. Здесь было так тихо, так жутко — лишь тьма, туман и немые деревья. Впереди дорога убегала под арку, образованную ветвями двух старых дубов. Ускорив шаг, я кинулся в импровизированные врата, понимая только, что именно это необходимо. Туман обступил меня. Всё изменилось. *** Снова Самайн замер на пороге. Я вспомнил и первый, и второй раз. И несколько, что шли после. — Идёшь? — подначивал он, и я видел, как за его спиной те же дубы сплетают ветви в арку. — Что нужно сделать? — уточнил я. — Почему не выходит? — Разве это я должен объяснить? — Самайн танцевал у возникшего ниоткуда костра. — Разве я? Конечно, не он. Но и я не знал ответа, не чувствовал его. Снова меня манила дубовая арка, однако вряд ли я сумел бы пройти сквозь неё так просто. Время опять сделало бы петлю, и никак, никак было с этим не справиться. Я теперь двигался осторожнее, я сжимал клинок в руке, но там, где чернота тени разбивала дорогу, замер. Самайн смеялся за моей спиной. — Или ты не хочешь, чтобы я шёл? — спросил я. — Или я желаю, чтобы ты был? — рассмеялось эхо в ответ. Или… Я повернулся к арке спиной и сделал шаг назад, не сводя взгляда с костра. По плечам и лопаткам ударила волна ледяного ветра, снежинки укололи щёки. Я провалился в иной мир. Грудь на миг взорвалась болью, но очень скоро не осталось следа ни от боли, ни от мира, ни от меня самого. *** Отогреваясь у камина рядом со смеющимся Самайном, я всё пытался осмыслить, что со мной случилось. Не получалось, мозаика-головоломка рассыпалась, не позволяя мне сосредоточиться. Только пламя казалось дружелюбным и шептало: «Поймёшь, поймёшь». — Позже, — снизошёл до утешений Самайн. — А мне пора. Меня ждут холмы. — Я не пойду, — поёжившись, я плотнее закутался в плед. — Ты был там уже несколько раз за сегодня, — Самайн опять хохотал. — С тебя довольно, братишка. Это точно, с меня было довольно, и я благодарно кивнул. Бокал глинтвейна, что Самайн протянул сразу же после, показался мне куда более приятной компанией, чем весёлая толпа, что прыгала сейчас у костров. Пусть я слышал — внутри себя — музыку, пусть что-то во мне тоже хотело сорваться с места, на самом деле этот Самайн был не моим, совсем-совсем. — Пора, — повторил он. И не прошло и минуты, как остался лишь рогатым силуэтом, а затем и вовсе растаял. В камине уютно шуршало пламя, за окном разливалась живой бархатистой тьмой самайнова ночь.