The Last Day

Он очнулся уже поздним утром, и солнце с голоокна светило Джиму прямо в глаза. Голова раскалывалась так, что звук кондиционера казался маршем войска, а соседняя половина постели была пуста. Джим перекатился на холодную простынь: Боунс явно ушел не менее получаса назад. При мысли о Маккое к головной боли прибавилось неприятно грызущее изнутри чувство стыда. Что именно он успел наболтать прошлым вечером, Кирк помнил крайне смутно. Впрочем, даже запомнившихся эпизодов хватало, чтобы понять, что он успел наговорить лишнего и снова использовать Боунса в роли не судового хирурга, а персональной няньки и психолога. Чувствуя себя последним дерьмом, Джим вскочил и поспешно вытащил из шкафа чистую форму. Примерно вспомнив количество выпитого, он вдруг осознал, какой от него должен стоять перегар, и направился в ванную чистить зубы. Приведя себя в порядок, Кирк оделся и быстрым шагом двинулся в медотсек. Боунс был уже там. Услышав стук открывшейся двери, он развернулся, мельком взглянул на Джима и тут же отвернулся обратно к отчетам: — Проспался? — со спины его голос звучал глухо. Джим кивнул, но, тут же поняв свою ошибку, продублировал вслух: — Да, — помявшись, он добавил: — Извини. — За что? — Боунс даже обернулся. Действительно, а за что он извинялся?.. За то, что пил с ним и говорил по душам? Так это было далеко не в первый раз, и не в первый раз именно Боунс выступал в роли его психотерапевта. За то, что попросил остаться на ночь? И это тоже было… правда, несколько в другом варианте. Обычно Боунс дотаскивал в хлам напившегося Кирка до биокровати и оставался рядом до утра, пока тот не приходил в себя, рефлекторно сдирая при попытке встать все капельницы до единой и спотыкаясь обо что ни попадя. Так что, пожалуй, смену палаты медотсека на личную каюту можно было считать несущественной мелочью, если бы не ночевка в одной кровати. Такое действительно происходило впервые. Даже на первых курсах академии, еще когда Джим, будучи кадетом, заваливался к Маккою после загула по барам, ему всегда доставалась вторая, пустая кровать. И, когда Кирк нагло падал на его постель, не в силах доползти куда-то еще, Боунс всегда уходил на свободную, не желая… Собственно, а чего не желая? И не это ли показное равнодушие так возмущало его? Вот и сейчас Боунс ушел еще до его пробуждения, не оставив записки или еще чего-то, или вообще следов своего пребывания. Джим бы подумал, что это ему приснилось, если бы не тот факт, что ложными воспоминаниями наутро после пьянок он вообще-то не страдал. Но все равно он притащился извиняться и ничего не мог с собой поделать. Может, он обидел его? Переступил ту границу, после которой их дружба должна была разрушиться окончательно? И вообще, почему это его волновало? Точнее, даже не так. Почему его волновало именно это? Собственно, наиболее вероятное объяснение лежало на поверхности. Он не хотел потерять друга. Боунс был его первым — и единственным — другом в Академии и самым близким — на «Энтерпрайз». И потерять его значило для Кирка потерять того, кто понимал его лучше всех. Того, кто не просто понимал, а еще и разделял его точку зрения. Проблема была в том, что это объяснение никуда не годилось. Даже после произошедшего Боунс все еще оставался его другом, — ничего не изменилось, — а Джим так и не перестал беспокоиться. Получается, его волновали только те моменты, когда Боунс мог стать кем-то, помимо друга? Кем-то большим, чем друг? Кирк недоуменно моргнул, продолжая обдумывать ситуацию и не обращая внимания на недоуменный взгляд Боунса. Если его беспокоил так называемый «выход за рамки» их дружбы, то чего он боялся? Того, что они пересекут эту границу? Или, наоборот, что не пересекут? Он испуганно закашлялся, и Маккой шагнул к нему, подумав, что тот подавился. Но нет. Осознание происходящего наконец накрыло Кирка с головой, и он сделал шаг назад. Так, значит, он все это время хотел от Боунса чего-то большего? Так вот в чем он должен был признаться себе? И… окружающим? — Джим? — Боунс тревожно смотрел на него. — Что-то не так? — Ты не обиделся? — выпалил первое, что пришло в голову Кирк. — На что? Конечно, нет. Кирк продолжал смотреть на него, практически испытывая панику. Что он должен был ответить? — Нет-нет, тогда ничего, — пробормотал он и, развернувшись, трусливо сбежал. Кажется, Маккой дернулся за ним, но все же остался в кабинете: когда Джим привалился к стене медотсека и закрыл глаза, дыша, словно после тяжелой пробежки, к нему никто не вышел. Он стоял, и в его голове крутилась чертова сотня различных мыслей. И большая часть из них была посвящена его новооткрывшемуся отношению к Боунсу и своему поведению, полному непреднамеренных скрытых провокаций. Что бы он делал еще в академии, останься Боунс с ним рядом? Обрадовался бы, переспал, а потому на следующий вечер пошел снимать в баре кого-то еще? Двинувшись по коридору в сторону турболифта, Джим не мог успокоить собственное сердце, стучавшее как бешеное. Нет. Не стал бы он снимать кого-то еще. Снова пришел бы к Боунсу, успокаивая себя тем, что «зачем искать кого-то еще, когда есть такой шикарный дружеский секс». И вряд ли бы быстро понял, что это что-то большее. Если бы понял вообще. Он поднялся в спортзал, где, уже переодевшись в трико, столкнулся с уходящим Чеховым. Энсин был свеженьким как огурчик и неимоверно довольным. Впрочем, при виде капитана радостное выражение его лица быстро угасло. — Кэптэн? — почти кинулся он к Джиму. — Вы в порядке? — Все хорошо, — похлопал Кирк по плечу искренне обеспокоенного энсина. Даже если на самом деле это было не так, то зачем волновать мальчика раньше времени? Джим выпроводил Чехова в раздевалку и заблокировал дверь капитанским кодом, попутно отвечая на взволнованные, иногда риторические вопросы («Вы же не умрете?»). Нет. Не умрет. Или умрет. Какая разница, в конце концов? Сегодня он понял, что уже несколько лет тайно влюблен (почти как сюжет любовного романа, черт побери), и возможная смерть теперь занимала его ум минимально. Ну, насколько вообще могла не занимать ум мысль, что вечером он, возможно, умрет. Так что он настроил голопроектор и выбрал спарринг-партнера. Сегодня ему хотелось выместить злость, так что он остановился на клингоне, внешне подозрительно напоминавшем уже неоднократно встречавшегося ему Гаурона, и выставил максимальный уровень сложности. И, отбросив все так терзавшие его размышления, с головой погрузился в схватку. Кирк проигрывал раз за разом. Ни в одном поединке не удавалось отыграть у несуществующего противника хоть какие-то очки: один проигрыш за другим. Видел бы это кто из команды — позора не оберешься! А будь среди зрителей Спок, вулканец бы мгновенно заинтересовался, не подменили ли капитана точной копией, как это уже случалось при встрече с альтернативной, зеркальной реальностью. Но, еще раз нет, капитан был всем тем же самым привычным им Джимом Кирком. Просто тем Джимом Кирком, который не мог смириться со своей открывшейся внутренней сущностью. Причем он не считал себя гомофобом, скорее пугал факт, что столько времени — столько лет — он не понимал этого. Как он мог не замечать очевидного? Он молотил клингона со все возрастающей яростью, парируя часть ударов, но пропуская куда больше. В конце концов, получив скользящий в голову слева, Кирк выключил проектор и обессиленно упал на татами. Недоуменно моргнув, он вытер с глаз пот, отчего-то оказавшийся красным — повредил бровь? — и перевернулся на спину, бездумно и бессмысленно глядя в потолок. В голове звенело. Всего лишь на секундочку, казалось, он прикрыл глаза, а потом вдруг пришел в себя от легкого, невесомого прикосновения к лицу. Джим поднял тяжелые веки и вдруг осознал, что темное пятно, нависающее над ним — это Боунс, прикладывающий к его лбу прохладный компресс. — Открыл двери медицинским кодом, — пояснил Маккой в ответ на его метнувшийся ко входу в спортзал взгляд. — Твои показатели жизнедеятельности изменились. И не вздумай говорить, будто не знал, что я слежу за данными всех членов экипажа, находящихся на борту. — Даже и не думал, — пробормотал Кирк, с трудом ворочая языком. Вроде бы в глазах у него начинало проясняться, но садиться он все равно побоялся. Боунс провел вокруг его головы трикодером и раздосадовано покачал головой: — Еще чуть-чуть — и было бы сотрясение. Опять играл с настройками? — Просто поставил максимальный уровень сложности, — Джим почти незаметно покачал головой. Против ожидания, боль не появилась, и он, осмелев, уже покрутил ею из стороны в сторону. — Я не хотел… нарываться. — А мне кажется, хотел. Судя по тому, как ты молотил его… — начал Маккой и осекся. Кирк тут же ухватился за его оговорку. Думать ему становилось все легче и легче. — Ты наблюдал за мной? Значит, не просто следил за показателями? Боунс вздохнул. — Ну, сам посуди, что я должен был подумать, когда ты вылетел из моего кабинета с таким выражением лица, словно вот-вот родишь. А потом помчался в спортзал и решил посоревноваться в умении подраться с вулканцем, не меньше, — укоризненно заметил он и ласково спросил: — Какая блоха тебя укусила, Джимми? Кирк молчал. — Рассказывай. — Боунс подсунул ему руку под спину и помог сесть. — Я… кое-что понял, — Джим запинался, словно не в силах подобрать слов. Подумать только, капитан Кирк не может подобрать слов! Кто бы мог подумать. — Кое-что из того, что должен был понять уже давно. — Что именно? — Маккой не убрал руку, лишь перенес ее на спину Джима и теперь придерживал его, давая возможность опереться. — Что точно останусь в одиночестве, — хмыкнул Кирк, и настроение его начало неудержимо портиться. Боунс молча поднял бровь, побуждая его закончить мысль. — Я наконец-то определился с кандидатурой. — И? Кирк молчал. В самом деле, что он мог ответить? «Я люблю тебя, Боунс»? Смешно. — Джимми? Отводя глаза в сторону, Кирк продолжал молчать. Вот тут он действительно не знал, что сказать. Признаться прямо было выше его сил. — Если ты скажешь, что это Пайк, я уволюсь, — разрядил обстановку Маккой, и они оба легко засмеялись, наконец-то с облегчением встречаясь взглядами. — Спасибо, — пробормотал Джим, обнимая его. Он ожидал, что Боунс попробует отстраниться, но нет, тот, наоборот, прижал его к себе. — Всегда пожалуйста, — тихо ответил он. Уткнувшись ему в плечо, Кирк впервые оценивал ситуацию и свои действия в ней с точки зрения своего нового знания. На этот раз он сознательно пересекал черту, разделяющую дружбу и нечто большее, пусть Боунс, кажется, внимания на это пока и не обращал. И происходящее ему… нравилось? Пожалуй, да. Интерес к мужчинам для Джима был не в новинку, но никогда объектом его внимания не становился настолько знакомый и близкий человек. Кто-то, кого приходилось сейчас открывать заново: запах, движения. Заботу, так согревающую его. А ведь Боунс действительно заботился о нем все это время, — вдруг понял Джим с грустью. И он был настолько слеп, что принимал все как должное, считая это естественным и иногда даже забывая поблагодарить в ответ. Как же он был глуп! И тут он вспомнил, что ему осталось всего полдня. А учитывая время, проведенное в спортзале, так и вовсе считанные часы. Вспомнил и испугался. Испугался, что не сможет, не успеет, что потеряет момент, и тогда все оставшееся время будет винить себя, заливая в глотку дешевым бурбоном. Отстранившись, но не размыкая рук за спиной Боунса, Джим уставился на него. Не то чтобы он ожидал увидеть что-то определенное, но явно не то, что увидел — безграничную заботу и нежность. И, повинуясь внезапному порыву, продиктованному наплывом чувств, Кирк коснулся губ Маккоя своими. И Боунс ответил. Через секунду, в течение которой он не шевелился, ошеломленный, но затем ответил так, словно ждал подобного все эти годы. Захлебываясь поцелуем, они сталкивались зубами, языками и кусали друг друга за губы. Словно после многокилометровой пробежки, Джим тяжело дышал, вцепившись в Боунса руками и явно оставляя под пальцами синяки. Маккой вдруг оторвался от него, делая судорожный вдох: — Ты именно это… — запнувшись, он вдохнул еще раз, — выбрал? Да? — Я понял, — прошептал ему Джим и притянул обратно. — Понял, что хотел именно тебя все эти годы. Боунс запустил руку в его волосы, оттягивая голову назад и касаясь губами шеи, а Кирк все продолжал сбивчиво говорить: — Каким я был слепым, черт побери, все это время. Сам провоцировал тебя и не понимал этого. Делал все, чтобы, — он захлебнулся стоном, — заставить тебя ревновать. А ты не реагировал. И я шел вразнос. Подняв голову, Маккой приложил ладонь к его губам: — Тише, Джимми, — шепнул он. — Я понимаю. Все хорошо. С облегчением улыбнувшись, Кирк быстрым провокационным движением лизнул подушечки его пальцев. Боунс шумно выдохнул и придвинулся обратно. Потянув его форменку вверх, Джим сам помешал ему раздеться, начиная новый поцелуй. Сам он так и оставался в трико, будучи голым до пояса, и теперь считал, что на Маккое слишком много одежды. Оторвавшись от него, Боунс легким движением поднялся и потащил с себя форменку, но на ней не остановился, разуваясь и стягивая брюки. Кирк не отводил от него вожделеющего взгляда, затем, опомнившись, встал сам, раздеваясь окончательно. Они стояли друг напротив друга еще пару секунд, затем Маккой первым шагнул к нему. Объятия — казалось бы, неуместные — вышли нежными и теплыми. Многообещающе взглянув Кирку в глаза, Боунс опустился на колени. Джим рефлекторно и с опозданием напрягся: вот теперь, когда их сексуальный контакт оказался неизбежен, он занервничал. И не то чтобы его волновал размер собственного члена или еще что в том же духе. Нет, он давно перерос эти подростковые комплексы, и теперь ему почему-то казалось, что Боунс вот-вот разочаруется в своих действиях в принципе. Поймет, что Джим не тот, кто ему нужен, или скажет, что делает это только чтобы помочь ему выжить. Ну или что-то еще в том же духе. Но Маккой молчал, положив ладони ему на бедра и вопросительно глядя снизу вверх, будто ему также требовалось одобрение собственным действиям. Тряхнув головой, Кирк запустил пальцы в его волосы и чуть подтолкнул ближе к своему оставшемуся без внимания члену. Послушно приблизившись, Боунс поймал губами головку, затем, словно также отбросив все сомнения, заглотил его глубже. Ощутив скольжение по задней стенке его горла, Джим коротко простонал, сжимая пальцы и побуждая Боунса к дальнейшим действиям. Издав легкий смешок, вибрацией отозвавшийся во всем теле Джима, Маккой на пробу двинул головой. Раз, другой — и каждый раз брал по максимуму. Краем сознания Кирк удивился, откуда у того столько опыта. Когда и, главное, с кем он успел научиться? Впрочем, эти мысли скоро оставили его, как и любые другие, потому что Боунс отпустил его бедра, больше не удерживая их и давая Джиму возможность толкаться себе в рот так, как хотелось именно ему. Но он нашел своим пальцам применение получше: проведя ладонью по внутренней стороне бедра, коснулся мошонки и чуть оттянул ее. После того, как Маккой сделал особенно удачное движение пальцами, одновременно касаясь языком нежной кожи ствола, Джим перешел на крик. Запоздало подумав об уровне слышимости, — вдруг кто-то зашел бы в раздевалку — он попытался сдержаться, но Боунс недовольно рыкнул и ущипнул его за ягодицу. Ощущая подрагивающие колени, Джим поймал ладони Маккоя и передвинул обратно на бедра, надеясь, что, если вдруг при оргазме у него подогнутся ноги, тот его поймает. Боунс, судя по всему, воспринял это как разрешение перейти к финальной стадии и без предупреждения взял его член на всю длину. И еще раз, и еще, словно вознамерился заставить Джима охрипнуть от криков прямо здесь и сейчас. Или излиться прямо ему в горло — и мысль об этом стала последней каплей. Даже не успев предупредить, Джим кончил, и Маккой проглотил все до последней капли, да еще и довольно облизнулся после. Чувствуя, как кружится голова, Кирк опустился на пол спортзала прямо в объятия Боунса, который выглядел так, словно это он получил сейчас королевский минет. Джим уткнулся в его плечо, подозревая, что даже если бы первым пробежал марафон, то все равно не чувствовал бы подобного облегчения. Ему понадобилась всего пара движений собственной ладони, чтобы заставить Маккоя кончить. Раскрасневшийся и тяжело дышащий, с припухшими влажными губами, Боунс сейчас выглядел так соблазнительно, что Джим вдруг понял, что вот-вот возбудится снова. И, не делая себе поблажек, потащил своего собственного — до окончания суток, как минимум, — доктора в душ. Хмыкнув, Маккой двинулся за ним, на ходу подбирая одежду и сгребая ее в охапку. Обернувшись на него, Кирк не сдержал улыбки: забота, выраженная неравнодушием к судьбе капитанских трусов, его умиляла.