Love crime

Доктор всегда возвращается почти сразу, промывает раны Уилла, накладывает повязки. Когда Уилл не в состоянии разговаривать, они молчат, но чаще всего — обмениваются язвительными репликами, как раньше на сеансах. Просто в этот раз их сеанс затянулся. — Лучше бы ты все-таки съел мои мозги тогда во Флоренции. Это — далеко не первый раз, когда доктор отрезает кусочки от тела Грэма. Весьма милосердно со стороны Лектера — ведь прочих жертв он начинал есть с ног. Лицо и кисти рук Уилла Ганнибал не трогает — слишком они ему нравятся, а вот всему остальному приходится несладко. Это «остальное», впрочем, нравится доктору тоже, и Ганнибал просто не может лишиться какой-нибудь значимой части того, чем так жаждет обладать — только поэтому Уилл до сих пор не потерял ни одну из своих конечностей. — Я наверстываю упущенное. — Ты делаешь это только потому, что можешь. Ганнибал замирает и смотрит в мерцающие синие глаза эмпата. — Я — могу. А ты — заслужил. Каждый крик, каждую каплю крови. — И у тебя не хватает великодушия прекратить мучить меня. Неужели тебе мало? Грэм поднимает руки в железных браслетах — на плечах и предплечьях видны заживающие укусы и свежие шрамы. — Однажды я тебя уже простил. И это ничему тебя не научило. Когда Ганнибал уходит, Уилл долго сидит неподвижно, а потом утыкается носом в подушку, давясь рыданиямии и надеясь, что Лектер его не видит. Потому что иначе — Грэм прекрасно знает это — доктор мгновенно поймет, что его пленник плачет не от боли, совсем не от боли, несмотря на то, что ею отзывается каждое движение. — Лучше просто убей меня, — сдавленно шипит Уилл после очередного кровавого сеанса. — Ты же хочешь, так убей, черт возьми! — Будь ты котом, Уилл, у которого девять жизней, я бы обязательно тебя убил. Я бы убивал тебя восемь раз, и каждый раз — по-другому. — Почему только восемь? — Потому что в девятый ты бы убил себя сам, — доктор наклоняется к Уиллу и ласкает языком его ухо, покусывая мочку и тонкий хрящик, обжигая кожу горячим дыханием. — Или наконец сдался. Уиллу кажется, будто все его нервы стали в тысячу раз чувствительнее — настолько сильно ощущается любое прикосновение. Лектер до педантичности последователен в своих издевательствах: он каждый раз терпеливо ждет, когда раны Грэма заживут достаточно, чтобы можно было нанести новые, а потому иногда подолгу не прикасается к своему пленнику. Уилл даже себе не признается, как ждет этих прикосновений. То, что Ганнибал делает с ним перед пытками, восхитительно — ибо восхитительно чувствовать любовь, даже такую мучительную и болезненную, как любовь Ганнибала Лектера. Уилл мечтает, чтобы вслед за ней не приходила боль. — Неужели ты так и не понял? Я и хочу, чтобы тебе было больно! — смеется Лектер в его снах, занося над ним маленький острый нож. Срезанную плоть доктор ест сырой, заставляя Уилла смотреть, пока тот не потеряет сознание — хотя, к чести Ганнибала, он никогда не принуждает Грэма отведать кусочек.  — Тебя поймают, — шепчет Уилл, когда Ганнибал меняет ему повязки. — Тебя обязательно найдут и тогда точно посадят на электрический стул, больной ублюдок. На это Лектер лишь снова смеется. — Хочешь сыграть в несчастную жертву? Никто не найдет нас, не надейся, Уилл. Я умею выжидать и прятаться. — Но я ведь нашел тебя. В Европе. Один! — Лишь потому, что я сам того хотел. И время идет, и ад продолжается, и Уилл понимает, что доктор Лектер чертовски прав.