Love crime

— Ты мог бы сделать все, что угодно. Мог убить меня или уйти. И вместо этого предпочел остаться. — С тобой. Они говорили уже не в подвале, а в маленькой светлой гостиной с огромными окнами до пола, и Уилл больше не был прикован цепями к стене. Ганнибал сидел в кресле, а бывший профайлер стоял возле окна, спиной к доктору, и щурился, глядя на свет — глазам было больно и непривычно, но он все не мог насмотреться. Оказалось, именно так — светло и солнечно — выглядело их маленькое укрытие в своей основной части, не относившейся к подвалу. Оказалось, прошло уже полгода с того момента, как они здесь. Ганнибал выпустил его из заточения сразу же, как только Уилл озвучил свое желание, и теперь профайлер был подстрижен, вымыт, одет с иголочки и пах привычным лосьоном после бритья. А еще у него была трость. Необратимые повреждения нервов и сухожилий. Доктор Лектер осматривал его ноги трижды, не веря своим глазам, отчаянно ощупывая следы от ран, им же и нанесенных… Осознав до конца, что Уилл больше не сможет ходить без боли, хромоты и трости, Лектер на коленях просил у него прощения, раскаиваясь, кажется, во всех страданиях Уилла сразу, будто это он, Ганнибал, был их единственной причиной с самого начала жизни профайлера. Ганнибал стоял перед ним и целовал его руки, проклиная себя как хирурга и как личность, не в силах поверить, что не уберег от своей одержимости того, кем и был одержим. И Уилл молча принимал его мольбы, подобно богу, принимающему в жертву агнца. Уилл для Ганнибала тоже был своего рода богом. В первую ночь Уилл наконец-то спал без металлических браслетов на руках, не чувствуя себя несвободным и связанным, а Ганнибал как-то слишком осторожно обнимал его за плечи, уткнувшись лицом в его волосы, целовал его губы, закрытые глаза и лоб, на котором в темноте отчетливо проступал длинный шрам от диска ручной пилы, и выводил пальцами замысловатые узоры на его коже, обрисовывая контуры многочисленных ран и порезов. Ганнибал обнимал его, прижимая к себе, будто стремясь раствориться в тепле своего бога, будто боясь, что тьма, которую он поймал и держит сейчас в руках, вдруг ускользнет и оставит его одного в пустоте, заполненной нестерпимым светом. Ганнибал обнимал его так, будто это был первый и последний миг их странной близости, будто весь мир был против, угрожая забрать любое подобие радости и счастья — хотя у них никогда и не было ни радости, ни счастья. И теперь Уилл, в белоснежной рубашке и строгих черных брюках, изящно подчеркивающих тонкое гибкое тело (надо ли говорить, что стараниями доктора Лектера вещи сидели на нем безупречно), со своей тростью и непослушными черными кудрями, на контрасте с ярким солнечным светом действительно выглядел как настоящее темное божество. Разрушение и хаос, хаос и разрушение, неуправляемая темная сущность, которая может принять любую форму, может стать кем угодно по своему желанию — все это видел Лектер, сидя в кресле и наблюдая за каждым движением Уилла. Видел — и восхищался. — Мне нравится трость. Можно использовать как аргумент в споре. Уилл взмахнул ею, словно шпагой, и внезапно рассмеялся. Ганнибал медленно встал и подошел к нему сзади, улыбаясь в ответ. Мягко высвободил трость из руки, коснулся пальцами верхней пуговицы его рубашки, словно невзначай расстегнув ее, и тихо прошептал на ухо Уиллу: — Мне жаль… В голосе слышалась грусть, но дыхание приятно щекотало кожу, и Уилл закрыл глаза, наслаждаясь. — Не надо жалеть. — Я так люблю тебя. Всегда любил — и причинил столько боли… — Не надо ничего говорить. И помнить не надо. Достаточно сдержать обещание. И Лектер целует его в губы, в колючий подбородок, нетерпеливо расстегивая пуговицы на белоснежной рубашке — не случайно ведь Ганнибал подбирал ему одежду, которую было бы приятно потом снимать. Тонкая, почти прозрачная ткань дразнит, послушными складками ложась под руки, когда он обнимает своего темного бога — осторожно, боясь случайно причинить новую боль. Уилл запускает пальцы в его волосы, когда Ганнибал, справившись с пуговицами, целует его ключицы, рисуя языком их контур, когда осторожно, почти невесомо касается его груди, где особенно долго заживали раны, когда гладит его выступающие ребра, очерчивая каждое из них симметричными движениями языка и пальцев. Это немного щекотно, и Уилл тихонько хихикает, зажмурив глаза от удовольствия, точно кот. Ганнибал поднимает на него взгляд и улыбается. — Нравится? Уилл не отвечает, притягивая к себе его голову. Ганнибал трётся гладко выбритой щекой о живот Уилла и довольно констатирует факт: — Тебе нравится… Доктор касается пряжки на его ремне. Уилл не видит этого, но ощущает так явно, будто бы это прикосновение к обнаженной коже, но от наслаждения его отрывает резкая боль — искалеченные ноги безжалостно напоминают о себе. И Уилл вдруг осознает со всей полнотой картины, что долго так не простоит, просто не сможет физически — никогда больше не сможет долго стоять без трости. И без чертовой боли. — Ганнибал… Уилл не в силах заставить себя произнести унизительное «мне тяжело стоять», не в силах ни признаться в собственной слабости, ни заставить Лектера вспомнить о том, что они оба решили забыть. Поэтому Уилл произносит чуть слышно: — Ты забрал мою трость… И чувствует, как Ганнибал вздрагивает всем телом. — Прости, прости, пожалуйста… — Не надо, — Уилл наклоняется и закрывает его рот поцелуем. — Молчи, не говори ни слова. Ганнибал обхватывает его за талию и, приподняв, осторожно усаживает в кресло. Снимает с него рубашку, осыпая беспорядочными поцелуями плечи и слегка прикусывая кожу, берет в рот его пальцы — Уилл чувствует его язык между ними, и ему так хорошо, что на выдохе с его губ срывается тихий стон. Ганнибал будто ждал этого знака. Опустившись перед Уиллом на колени, он расстегивает ремень и молнию на его брюках, целует тонкую кожу под выступающими тазовыми косточками, от чего живот Уилла сводит легкой приятной судорогой, проводит языком вдоль дорожки темных волос, опускаясь ниже, и Уилл не может сдержать стон, когда губы Ганнибала касаются его обнаженной плоти. Уилл откидывается назад, резко дёрнувшись и вцепившись пальцами в подлокотники, потом бездумно подносит руку к лицу и, то ли вздохнув, то ли всхлипнув, роняет ее снова… — Ган-ни-бал… — шепчет Уилл под ритмичные движения доктора. — Пожалуйста, еще… Прерывистое дыхание, напряженные мышцы, плотно сжатые веки, полуоткрытые сухие губы… Лектер сжимает его руку, и где-то по ту сторону сознания Уиллу кажется, что сейчас Ганнибал как никогда ярко видит в нем своего темного бога и испытывает экстаз от его эйфории. Уилл кусает губы в попытке сдержать стоны, но это бесполезно, и тонкие струйки крови стекают по его подбородку. Ганнибал отрывается от своего занятия, приподнимается и жадно слизывает кровь, целуя его в губы, и Уилл отвечает на поцелуй, чувствуя, как чуть солоноват на вкус язык доктора. — Будь всегда со мной, — склоняясь над Уиллом, шепчет Ганнибал ему в ухо и начинает ласкать его рукой. — Всегда на моей стороне. Уилл запрокидывает голову и хватает его за плечи, до крови впиваясь в кожу ногтями. — Всегда… — хрипло выдыхает он вместе со стоном, когда движения Лектера становятся быстрее. Ганнибал выскальзывает из объятий Уилла и вновь опускается на колени перед ним, а Уилл, закусив губу и тяжело дыша, напряженно вытягивается в кресле, почувствовав прикосновение языка и губ доктора.  — Ганнибал… — шепот переходит в хрип, и в голове Уилла не остается вообще никаких мыслей, кроме той, что он умрет, если Ганнибал сейчас остановится. Лектер накрывает ладонью его руку, переплетает его пальцы со своими, сжимая их так, что становится невозможно понять, где чьи… Они — единое целое, отныне и навсегда. И Уилл Грэм ощущает себя продолжением Ганнибала Лектера, когда его накрывает волной болезненного наслаждения, захлестывая его сознание и разбивая форты, которые он так тщательно возводил всю свою жизнь. Потом Уилл делает то же самое для Ганнибала — возможно, не настолько искусно, как доктор, но это и неважно. Уиллу почему-то кажется логичным и правильным воспроизвести и повторить движения, прикосновения, настроение, будто бы обозначая их одновременную идентичность и уникальность — и Ганнибал принимает правила игры. Всецело и окончательно отдаваясь в красивые руки Уилла, Лектер напряженно выгибает спину, незаметно улыбается, закрыв глаза, когда непослушные волосы профайлера щекочут ему низ живота, дышит хрипло и прерывисто, гладя Уилла по голове, и на каждом выдохе тихо шепчет бесконечное «люблю». Почему-то после того, как Уилл первым сказал это слово, Ганнибалу тоже стало легко его говорить — ведь он на самом деле не говорил его, а повторял, в каждом звуке чувствуя дыхание своего бога. И потом они лежат рядом, обнимая друг друга, и Ганнибал прижимается щекой ко лбу Уилла, гладит шелковистые темные кудри и слушает успокаивающее, размеренное дыхание. И его богу больше не снятся кошмары.