bad communication

Новоприбывших было много. С первого раза Эва всех и не сосчитала. Каждые десять минут подъезжала все новая и новая машина, а ближе к девяти утра их и вовсе стало не меньше чертовой сотни. Представить себе сложно, сколько все-таки в Осло, оказывается, трудных подростков! Эва все ждала, что какую-нибудь старую легковушку вот-вот занесет на резком повороте, шины ее шумно завизжат, поднимая высокие столпы пыли, и за громким ударом полированного бампера о ствол широченной ели последует настоящий огненный взрыв. Прямо как в кино с Джеймсом Бондом: ударная волна выбьет тонированные стекла, и сотни тысяч мелких осколков медленно поплывут по воздуху. Поднимется такая суматоха, что Матс наконец опомнится и, схватив Эву за руку, непременно скажет: поехали-ка отсюда к черту. Но время шло, а ничего не происходило. Толпа шумно гудела, запах стоял отвратный. Матс нервно курил около своей машины; красная зажигалка лежала в кармане его пиджака. — Приветствую вас, дорогие друзья, — прокашлявшись, заговорил директор. Дождавшись, пока все затихнут, он продолжил: — Я рад, что вы выбрали именно нашу школу. Этот год будет… — дальше Эва уже не слушала. Директор ей сразу не понравился. Слишком уж слащавым казался его голос, слишком уж приторной — улыбка. Эва всё представляла себе, как под конец речи он, застенчиво улыбаясь, вытаскивает из заднего кармана своих идеально выглаженных черных брюк пушку девятого калибра и, не целясь, стреляет прямо в центр гудящей толпы. Вот тогда бы суматоха была даже больше, чем если бы случилась авария! К завтрашнему дню эта история непременно красовалась бы на всех заголовках страны. «Директор школы для трудных подростков сошел с ума» или, может: «Что на самом деле творится в частных пансионах?». После такого отец бы точно не оставил Эву здесь. Вероятность того, что нечто подобное произойдет, составляла меньше двух сотых (Эва считала). С такими цифрами рассчитывать оставалось разве что на удачу. Мун, к сожалению, удачливой никогда не была. Потому машины не разбивались, учителя не устраивали перестрелок, а Матс даже и не думал увозить дочь из этого гребанного дурдома. Директор еще что-то говорил про выпускников, запреты и алкоголь. Эва, как и большинство здесь собравшихся, его, конечно же, не слушала. Потом речь закончилась, и родителям дали пять минут на прощание. Матс потушил сигарету об асфальт, абсолютно наплевав на табличку «не курить» у входа и подошел к дочери. С грустью Эва смотрела на тонкую проседь в его волосах и на неровные, плотно въевшиеся в веки старческие морщины. За последние пару лет Матс сильно изменился: усталость начала проявляться в каждом его движении. Эва смотрела и не могла понять, как же так получилось. Старость брала свое, и никто не был в силах ей помешать. — Мы заберем тебя на каникулы, малышка, — улыбнулся он. — Иди я тебя обниму. Прелюдий он не любил, потому не стал долго церемониться. Коротко стиснув дочь в объятьях, Матс развернулся и уехал. Вот так просто: сел в машину, сунул тупорылый ключ в замок зажигания, нажал на педаль газа и умчался домой. Эва бы еще долго смотрела ему в след, если бы могла. Подхватив два красно-коричневых чемодана, Мун поплелась в сторону входа, стараясь не глядеть на дорогу. Грустно, конечно, всё это, чего еще сказать, но ни черта тут не попишешь, — что сделано, то сделано. Озираясь по сторонам, Эва в очередной раз подумала, что лучше бы этого лета и вовсе в ее жизни не случалось; лучше бы не было ни Лесы, ее лучшей подруги, ни тех тупорылых парней, ни родителей: лучше бы вообще никого не было. Ни-ко-го.

****

Дома Эва безустанно думала о новой школе. Тупая это, надо сказать, привычка — заранее воображать себе все самое худшее. Ты еще даже и узнать не успел, что тебе предстоит, а уже исконно веруешь, что впереди — настоящий ад. Общежитие превзошло все ожидания. У Эвы даже сначала сложилось впечатление, будто она попала совсем не в ту школу. Пансион для трудных подростков вообще виделся ей сущим кошмаром. Окажись тут длинные одноэтажные бараки, огороженные толстой проволокой, вместо приличных зданий Эва бы даже ни разу не удивилась. Вопреки всему, комната тоже оказалась вполне себе сносной. Не было там ни спрятанных за широкими шкафами пробоин в стенах, ни торчащих из розеток проводов; крыша не протекала, и кровать была довольно мягкой, — и этого казалось вполне достаточно. Соседка Эвы, мелкая блондинка лет так семнадцати, приехала двумя часами позже положенного. Не постучавшись, она открыла дверь своей новой комнаты и огляделась по сторонам. Ее тонкие, измалеванные красной помадой губы растянулись в пренебрежительной улыбке. — Черт их дери, — сказала она. — Нам дали почти самую маленькую комнату на этаже. Вот дьяволы-то! Надо было приехать раньше и заселиться в ту, что ближе к душевой. Эва таращилась на нее во все глаза и не понимала, какого черта здесь творится. Ее новая соседка, вся такая милая и харизматичная, совершенно не вписывалась в обстановку школы для трудных подростков. Мун скорее смогла бы представить ее в церковном хоре с Библией в руках, чем в месте, хотя бы отдаленно похожем на это. Такую невинность выражали ее большие светлые глаза, что Эве стало даже боязно ненароком при ней ругнуться. Соседка сбросила с плеч серое поношенное пальто, скинула замшевые ботинки и покатила свой чемодан к необжитой половине комнаты. Эва обратила внимание на то, что чемодан у нее был очень маленьким; в такой едва ли смогла бы поместиться хотя бы половина гардероба самой Мун. — Итак, — заговорила блондинка. — Меня зовут Нура Сатре. А ты, я так понимаю, Эва Мун? — У вас не слишком много новеньких, верно? — Нура кивнула. — Свежее мясо тут редко бывает, — пояснила она. — Но ты не переживай, втянешься. — Звучит не слишком обнадеживающе. Нура улыбнулась. — Тебе и не стоит ни на что надеяться. Все равно в конце концов все окажется совершенно не так, как ты думала поначалу. Ничего не жди, потом не придется разочаровываться. Слова Нуры звучали очень правильно, но Эва пропустила их мимо ушей. Чего-чего, а вот «не надеяться» и «ничего не ожидать» у нее бы даже при всем желании ни за что на свете не получилось. Эва была особенной породы людей — и не мечтателей вовсе, но жутких воображал. Такие могли и в чернильном пятне углядеть бойню титанов, и в кофейной гуще найти облик самого Иисуса Христа. — И давно ты тут? — решила разузнать Эва. Соседка задумчиво кивнула в ответ. — Уже пятый год пошел, — вздохнула она. — Знаю, ты думала, что это место станет чертовым адом, и так оно и будет, если ты позволишь этому случиться. Но эта школа — одна из немногих, где ты сможешь быть собой. Пользуйся шансом. Отвечать Мун не стала, Нура и не просила. Через несколько минут мобильник ее пронзительно запищал, и Сатре выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. Эва в очередной раз подумала о том, как нелепо выглядит почти идеальная Нура Сатре среди царившего вокруг хаоса, и как прекрасно у нее получается в этом самом хаосе выживать. Они подружатся, — это стало ясно еще с первых минут знакомства. Как-то сразу сложилось у них и понимание, и все прочее; а такие вещи всегда неизбежно приводят лишь к одному — к дружбе. К слову, дружба — последнее, что Эва надеялась найти в этом Богом забытом месте. Но с чем черт не шутит, верно? Дверь вдруг снова открылась, и показалась светлая макушка Нуры. Эва, удивившись скорому возвращению соседки, даже книгу отложила. — Совсем забыла сказать, — выдохнула она. — Спрячь свои сигареты под половицу рядом со шкафом. Да, они определенно подружатся.