bad communication

Перед тем, как все-таки решиться пойти на вечеринку, Эва взвесила все за и против. Причин остаться в комнате и провести вечер в компании какой-нибудь книги оказалось куда больше, но у Нуры на этот счет было свое мнение. — Ты не можешь бросить меня, — сказала она. И Эва действительно не смогла. Было во всем этом, — в музыке, сипло хрипящей из довоенных колонок, в пластиковых, наполненных дешевой содовой стаканчиках и в едва-едва уловимых таинственных переглядываниях, — что-то запредельно неправильное. Эва не могла понять, что именно; она просто видела червоточину и надеялась (Боже правый, как же она надеялась!), что ее обойдет стороной. Курить хотелось до черта.  — Ты погоди, — говорила Сатре. — К концу дня обязательно случится что-нибудь эдакое, о чем мы еще до следующего года говорить будем. Эва всё пыталась вспомнить, какими были вечеринки в ее прошлой школе. Наводили ли они такую же тоску? Или, может, совсем наоборот: изводили город бесноватым рычанием клубных треков и полупьяными выкриками в половине пятого? Был едва ощутимый запах перегара, въевшийся не то в тонкую ткань летней одежды, не то в саму кожу, вместе с ним — холодное ощущение чего-то липкого и грязного, и на этом — всё. Эва пыталась вспомнить, пыталась вспомнить и не смогла. — Вот в прошлый раз, — не останавливалась Нура. — Зачинщиком драмы стала Ингрид. Ты бы это видела! Оказалось, что ее парень, Юнасом зовут, может, встречала его где, — долговязый такой, неулыбчивый, — трахался с девчонками из выпускного класса. Истерики-то было! Представить такое оказалось легко. Вот она Ингрид: маленькая и немного угловатая, с хитрым прищуром раскосых глаз. Все в ней так и вертелось вокруг короткогo «mysterium», что в переводе, конечно, — тайна. В прошлом Эва бы не упустила момента, взяла бы черную или синюю, красную или еще бог весть какую ручку, и принялась бы писать ее портрет. Без холста и красок, с помощью одних только слов, зажатых между параллельными линиями старой тетрадки, она бы нарисовала тонкие черты ее по-девичьи нежного лица и вплела бы март в радужки светлых глаз.  Она бы начала с трехсложного, едва ощутимого на кончике языке (слова, конечно) «загадка» и, исписав бы с десять страниц, закончила бы портрет никак сюда на первый взгляд не вписывающимся «драма». Это закон природы, правило естества: у тех, в чьем сердце и глазах живет огонь, конец не бывает счастливым. История не знает исключений. Юнаса Эва тоже видела. Было в нем что-то такое суматошное, отчего коленки подрагивали. — Он принимает наркотики, — сказала Мун, перебивая подругу (будущую, уж если быть точной). Сатре умолкла, удивление поселилось в ее глазах. — Как ты узнала? Тут мог бы следовать долгий рассказ о том, как научиться вычислять наркомана среди других и что для этого придется вытерпеть, но знакомый голос из недалекого прошлого тихо скрипнул: «Молчи, Мун. Сегодняшний день — не твой день»; и она смолчала. — Интуиция, может быть. Нура не поверила: Эва была отличной лгуньей, но все равно недостаточно. — Интуиция, — будто пробуя слово на вкус, задумчиво повторила Нура. Вечеринка неслась тихим, приземистым ураганом по до чисто вымытому полу мужского общежития. Эва все ждала, когда случится то самое «нечто эдакое», о чем говорила Сатре и думала. Думала, думала, думала… разве такие вечера созданы не для обратного? Краем глаза она заметила стоящего около высоких балконных дверей Шистада. Тот, словно поймав на себе ее взгляд, растянул губы в насмешливой улыбке.  — Плохая идея, — вновь подала голос Нура.  — Что? — Идея, — повторила она. — Говорю, плохая.  С тех самых пор, сколько бы Эва не спрашивала, Сатре больше никогда ничего о Шистаде не говорила. Как будто, если бы она до гроба продолжала хранить молчание, это каким-то таинственным образом смогло бы уберечь Мун. «Спасайся!» — кричала Нура своей немотой. Не сработало. Крис облизнулся и, как только подвернулся удачный случай, скрылся в шумящей от предвкушения толпе. Впервые за пять лет на «вечере знакомств» в главном пансионе для трудных подростков Осло не произошло ничего интересного; потому что настоящая драма начнется шестью месяцами позже. — Не повезло, — скажет Нура двумя часами позже. Действительно: не повезло.