Пять чувств

Они стояли перед парижской Opera Garnier, сбежав из наполненного людьми фойе, где было просто невозможно сделать и двух шагов, чтобы при этом не обменяться рукопожатиями с коллегами, товарищами по партии и простыми знакомыми. Этой ночью должна была состояться премьера, а потому, по сравнению с царящим в фойе шумом, на улице было тихо. Хельштром опирался на одну из колонн напротив дома оперы, немного подрагивая. На нем была только его униформа, а весенний воздух был еще достаточно холодным. Ланда никогда не задумывался над этим, но его совершенно не удивляло, что кто-то настолько худой как Хельштром не мог выносить холода. Ланда болтал о первом акте оперы, о лидирующем сопрано, которое он находил весьма сносным, стараясь думать о чем угодно, кроме Хельштрома в его проклятой элегантной форме, возможно, даже пытаясь убедить его, что такой дамский угодник, как он, просто не может желать собственного коллегу. Хельштром кивал или изредка возражал, но при этом он не выглядел очень заинтересованным. Он никогда не любил оперы и согласился посетить ее на этот раз только потому, что так велело ему его начальство. Пока Ланда продолжал говорить, Хельштром достал сигареты - довольно ловко, учитывая то, что он был в перчатках, на этот раз белых, - и предложил одну Ланде. Полковник, вспомнив о том, что собственные сигареты забыл в кармане плаща, охотно согласился, но, когда Хельштром сначала дал прикурить ему, а затем закурил сам, старался не смотреть на его руки. Ланда глубоко затянулся. Обычно он курил только в тех случаях, когда у него было время насладиться сигаретами, но прямо сейчас он делал это потому, что надеялся таким образом уменьшить собственную нервозность. Он даже кашлянул - с того момента, как он в последний раз принял сигарету от Хельштрома, прошли недели, и сейчас он вспомнил, почему. Они были более крепкими и более горькими, чем все остальные сигареты, которые Ланда когда-либо пробовал. Но он переборол собственное отвращение и затянулся еще раз, но уже спокойнее. Его глаза вновь встретились с глазами Хельштрома, прежде чем по случайности скользнуть ниже, к тонким губам, обхватывающим сигарету и самозабвенно ее посасывающим. Пальцы в белых перчатках отстранили сигарету от его рта, и Хельштром облизнул губы едва уловимым движением, прежде чем сделать новую затяжку. Вновь затягиваясь, Ланда подумал, что Хельштром должен иметь похожий вкус. Его рот, вероятно, уже должен быть заполнен резким вкусом этих сигарет. Он представил, как Хельштром целует его в перерыве между двумя затяжками, выдыхая горький дым в рот Ланды, когда их губы встречаются. Рука Ланды сжалась, почти сломав сигарету. Он чувствовал себя голым, незащищенным, уязвимым под взглядом Хельштрома, знающим и холодным, но в то же время чувственным, отражающим то сексуальное удовольствие, которое, видимо, доставляло ему курение. Он был уверен, что еще ни одну сигарету не курил так медленно. На протяжении небольшой вечности они просто стояли здесь, в одиночестве, друг напротив друга, выдыхая в ночь облака дыма. И впервые с того момента, как они встретились, Ганс докурил свою сигарету раньше Хельштрома. Ожидая, когда Хельштром закончит курить, он чувствовал себя школьником, ждущим своего наказания от застукавшего его за недостойным поведением учителя. Он вздрогнул в предвкушении, когда окурок, оставшийся от сигареты Хельштрома, был брошен на землю, а затем раздавлен каблуком его сапога. Еще раз язык Хельштрома скользнул по его губам, словно пробуя их на вкус, и Ланда немного приоткрыл губы в ответ, безмолвно прося о той же чести. Хельштром подошел к нему ближе, бесстыдно вторгаясь в личное пространство Ланды. «Ты должен удивляться, когда реальность будоражит твое воображение», - неожиданно произнес Хельштром, понизив голос до едва слышного шепота. Глаза Ланды расширились от удивления и едва ли не паники. Но прежде чем он успел возразить, губы Хельштрома накрыли его собственные, и он подчинился ему, как в свое время Австрия подчинилась Германии. Это было горячо, и резко, и горько. Вкус большого количества сигарет смешался со вкусом шампанского, которое Хельштром выпил неторопливыми маленькими глотками еще в фойе, и едва уловимый вкус кофе, хотя, возможно, это было лишь игрой воображения Ланды, так как он знал, что он был неотъемлемой частью жизни Хельштрома. Черный, крепкий кофе. Он не чувствовал даже половины той нежности, которую дарили ему многие женщины, которых он целовал прежде, но от этого короткого поцелуя его бросило в жар, будто неопытного мальчишку. Это закончилось слишком быстро. Хельштром отстранился до того, как Ланда успел ответить на поцелуй, либо из-за боязни того, что их застукают, либо потому, что хотел помучить его. Зная Хельштрома, можно было предположить, что верно и то, и другое. Сердце Ланды бешено стучало в груди, ему было тяжело дышать. Он не слышал, что сказал Хельштром, но наверняка это была бессмысленная вежливая фраза о том, что им пора вернуться к своим коллегам в фойе; он с трудом заметил, что, прежде чем вернуться в оперу, майор вытянулся по стойке смирно, вложив в этот жест уважения всю насмешку, на которую был способен. Оставшись в одиночестве на холодном весеннем воздухе, Ланда, удивленный и по-прежнему не верящий в произошедшее, прикоснулся к своим губам. Вкус крепких сигарет, смешанный с чем-то более приятным, сладким, обещающим нечто большее, остался на его губах до конца вечера.