Особое сотрудничество

      С момента приезда Наны в Италию проходит несколько недель тишины и спокойствия. Дон Моритт больше не появляется в их поместье, а вот тётя заметно чаще покидает его. Иоанна не спрашивает зачем и для чего, понимая, что правды ей всё равно не скажут, во всяком случае, не сейчас. Она отрешается от забот и той бури, в чьём оке она находиться, погружаясь в спокойную и мирную жизнь, пока мафия в очередной раз не напоминает о себе.       Ей сниться сон, пропитанный сладким забвением и иллюзией волшебства, на ней платье принцессы и тиара в золотистых волосах. Иоанна улыбается, точнее это улыбка застыла на её губах, ноги её привычно двигаются, исполняя нечто отдалённо похожее на вальс. Голова Наны опущена, а глаза не смотрят на партнёра, но всем своим существом она ощущает чужой взгляд.       — Я так рад вновь встретить тебя, радость моя. Как жаль, что ты ничего не помнишь, — мужчина прижимает её крепче к себе, и Нана с ужасом чувствует, чужое Пламя вокруг себя, противиться которому она не в силах.       — Я защищу тебя, — горячо заверяет он, целуя в макушку.       Мужчина больше ничего не говорит, но Иоанна не в силах вымолвить и слова. Вот только всепоглощающего ужаса и страха нет то ли из-за объятий, который дарят ей надёжность и уверенность в завтрашнем дне, то ли из-за чужого желания с горьким пониманием того, что Иоанна возможно совсем не та, кого он так долго ждал.       Когда Нана просыпается, сон ярко вспыхивает на краю сознания, осыпаясь пеплом. Впервые за все эти недели она не вспоминает о Емитсу. Горечь и боль утраты всё ещё живут в ней, но воспоминания о жизни в Японии уже не оживают, стоит только закрыть глаза.       Иоанна привычно за это время натягивает носки, слишком часто у неё мёрзнут ноги, и спускается вниз, где уже вовсю, как она думает, готовит тётя. Запах жареного мяса и овощей действуют лучше любого кофе, и Нана ускоряется, желая самой первой попробовать еду, но как всегда оказывается последней.       На столе её дожидается тарелка с ещё тёплым мясом и жареными овощами, а ещё две записки, почти одинакового содержания.       «Нужно встретиться с Оскаром. Завтрак на столе. Не скучай, твоя тётя».       «Появились дела, вернусь к обеду. Лоренцо».       — Так бы и написали у нас дела, о которых тебе ещё рано знать, — недовольно ворчит Нана, набивая рот мясом.       Отчасти Иоанна даже понимает тётю и отца, со всеми этими гормональными всплесками и перепадами настроения она не представляет собой оплот рациональности, но менее обидно от этого не становиться. Хуже всего в этом лишь то, что даже интуиция Наны не раз помогавшая ей перестаёт работать. Иоанна чувствует себя слепым щенком, который мечется в темноте не зная куда ступить, не разбив нос.       Оставшееся до обеда время Иоанна проводит в библиотеке, которая скорее походила на музей или старинный архив. Многочисленные книжные шкафы казались бесконечным лабиринтом, единственный письменный стол со старинной лампой на нём расположился точно по центру комнаты, и Нана знала, что в первом выдвижном ящике стола двойное дно, а если выдвинуть правый нижний ящик и второй левый — можно открыть ещё один тайник. Впрочем, тайники эти были пусты, разве что в самих ящиках хранились чистые листы и старые потрёпанные фотографии, которым не хватило места в альбомах.       Нана не любила рассматривать фотографии, с которых на неё смотрели люди-незнакомцы, её предки. Ни многочисленные монографии, с избытком хранившиеся в библиотеке, ни дневники не делали этих людей ближе к Иоанне, хотя она несомненно уважала и гордилась ими.       Книги, написанные её предками, имеют своеобразный стиль, каждая странница этих книг хранит в себе какую-то тайну, мрачную и пугающую, насквозь пропитанную мистикой, о которой никто и никогда прямо не говорит, будто боится, что дневники могут попасть не в те руки. Иные книги написаны так насмешливо и саркастично, что невозможно читать без смеха и слёз, впрочем, слова каждой книги врезаются в память, горечью оседая на языке, потому что уроки судьбы всегда бывали жестоки.       Больше всего Иоанна любит читать записи Армандо, который души не чаял в своих детях и обожал свою единственную сестру. Его дневники это пространные рассуждения о людях, что он встречает на своём пути, успехи детей и обожествление собственной жены, которые в любой момент могут оборваться гневными проклятьями в сторону бастарда их отца, в которого он никогда не признает брата. Он пишет о своём незаконнорождённом брате вскользь, никогда не упоминая его имени, но ненависти в его словах так много, что её хватило бы на несколько человек. Бастард, а только так о нём и пишет Армандо, согнал в могилу не только единственную сестру, но сманил в свой мир и его старшего сына. Он злится, шлёт всевозможные кары на бастарда и ругает сына глупца, горюя о том, что и в посмертии не встретиться с ним никогда. Его печалит понимание того, что титул дочери нельзя передать и будет чудом уже то, если удастся сохранить хотя бы фамилию. Новости из Регенсбурга лишь ещё больше омрачают Армандо, который всё откладывает возвращение в родовой замок. Его тревожат волнения охватившие город, а ещё громогласный звон интуиции, «дурное предчувствие» пишет Аримандо. Позже он неизменно упоминает какой-то бунт и радуется, своему решению повременит с возвращением в родовой замок. Когда красавицу и умницу дочь, теперь уже его единственное дитя, удалось выдать замуж за старого вдовца, до того как стало очевидно, что та на сносях, Армандо радуется, вот только радость эта тёмная, звериная и пугающая. Но больше всего Армандо конечно же рад, что дети его дочки, Элен, будут носить пусть и двойную, но всё же его фамилию. Он со злобной радостью говорит, что его внуки даже не будут помнить о том, что их «отец» носил фамилию Кампо.       Элен — это десять унций отборного яда в упаковке невинности и красоты. Каждый её дневник, а все они написаны уже после смерти мужа, когда она ещё беременная сбежала от «тоски и грусти», что съедала её. В хорошенькой головке Элен нет ни романтики, ни глупых баллад, лишь тонкий расчёт и нежелание потерять наследие предков — Пламя. Она, как и отец, грустит о брате, но подобно ему не упоминает его имени, будто это внеочередное табу. Элен насмешливо говорит, что удачно выбрала мужа, который в молодости на диво похож на её любовника, хотя «в этом старикашке нельзя было и заподозрить подобного сердцееда». Она насмешливо описывает светские рауты, на которых ей удалось побывать, и сравнивает каждого второго то с ослом, то с кобелём, потому что к несчастью Элен умнее их в несколько раз. Выбирает имена близнецам Элен с особой тщательностью, искренней радуясь, что с кровью по венам у них течёт Пламя, как и у неё, которое и погубило её.       Иоанна только собирается раскрыть очередной дневник, когда слышит шум от подъезжающей к поместью машины. Она ставит книгу в шкаф, прежде чем подойти к окну, откуда видна дорога к поместью. Подъехавший джип совершенно незнаком Иоанне, и лишь отголоски знакомого Пламени успокаивают вспыхнувший в её душе страх. Но она всё равно застывает напротив окна до тех пор, пока Изабелла не вылезает из джипа.       — НАНА! — прикладывая ладони ко рту, кричит Изабелла и это выглядит так по-детски, что становиться смешно.       Выходки Греко всегда были странными, с острой ноткой безумия и нереальности. Порой Иоанне казалось, что Белла, как и многие неудачливые туманики, сошла с ума и живёт в мире своих иллюзий, но интуиция всегда настойчиво шептала об обратном.       Это совсем безобидная и такая детская выходка Изабеллы веселит Иоанну и вселяет в неё какой-то детский задор, из-за чего та не сдерживая себя, распахивает окно и по пояс вываливается наружу.       — Белла! — радостно кричит она в ответ. — Я так рада тебя видеть!       Греко щурится, шире растягивает рот, отчего наверняка сводит скулы, и машет руками, безмолвно прося спуститься вниз. Нана уже догадывается, кого увидит внизу, чувствуя отголоски Облака, но предпочитает этого не замечать, не желая портить сюрприз.       Единственный общий знакомый Беллы и Наны с Пламенем Облака — это Оливер. Оливер — это два метра роста с вечным запахом табака, из-за губительного пристрастия его напарника. Оливер — это Европол, презрение к мафии и фамилия отчима в паспорте. Но вместе с этим Джессо, а именно такая фамилия была у Оливера, больше всего на свете любил свою младшую сестру Изабеллу, которую не слишком хорошо знал, да и любил скорее всего лишь из-за общей крови. Иоанна никогда не старалась стать для Джессо чем-то большим, чем просто знакомая, но с самого первого взгляда была видна болезненная одержимость Оливера семьёй. Возможно, дело было в не заладившихся отношениях с отчимом, или же потому что в каждой ссоре его мать упрекала своего мужа в том, что тот даже не пытается понять Оливера, оттого что он ему не родной.       Впрочем, подобная одержимость никак не сказывалась на общении Наны с ним, наверняка из-за дружбы с Беллой. Ведь Иоанна не раз и не два видела, как костенело лицо Джессо в общении с остальными людьми.       Путь из библиотеки на веранду не занял много времени, и когда Нана распахнула входную дверь, от чего удушливый и тёплый воздух опалил лицо, Изабелла всё ещё стояла у джипа, а Оливер не спешил выходить из машины. Греко заметила её не сразу, но почувствовав на себе взгляд в тоже мгновение развернулась к ней лицо, которое за эти несколько недель утратило всю свою кукольность и лоск.       — Белла? — удивлённо спросила Нана, никогда не видевшая её без грима на лице, а именно гримом она называла макияж Греко. — Что случилось?       — У брата умерла жена, — ничуть не объясняя своё состояние, ответила Изабелла.       Иоанна нахмурилась, ей совершенно не понравилась эта неумелая попытка перевести тему, впрочем времени возразить ей никто не дал. Дверь джипа открылась, и из машины вышел Оливер, держа на руках мальчика на вид лет четырёх, возможно чуть меньше.       — Здравствуй, Нана, — тихо приветствует Оливер.       На лице Оливера отчётливо застыла маска скорби и боли не физической, а духовной и от того ещё более страшной. Иоанна не решается что-либо сказать в ответ, только в приветствии кивает и сторонится, пропуская в дом. Она молчит, не спрашивает ни о чём, прекрасно понимая, что Оливер не потерпит жалости, а только жалость сейчас она и может ему дать.       — Четвёртая спальня свободна, — от её слов Оливер замирает, костенея, и ничего не говорит в ответ.       Изабелла желавшая избежать неприятного ей разговора, была поймана за руку, и Нана ничего не говоря увела её кухню, где поставив чайник на газ, ловко достала вино для Греко. Она наливает себе травяной сбор и пододвигает ближе к Белле бокал с фруктовым вином.       — Я очень вовремя приехала в Йорк, — начинает говорить Греко. — Ты же знаешь Оливера, он въедливый, — морщится Белла и с шумом, совершенно не желая соблюдать приличия, отпивает вина.       — Он?       — Да, решил поймать не своего полёта птицу. Это был Риччи Револьвер, я с ним никогда не пересекалась, но слышала, что он — зарвавшийся юнец, который точно когда-нибудь перейдёт дорогу не тому, кому можно.       — Но он ведь одиночка? — неуверенно спросила Нана, ведь в группировках всегда одёргивают юнцов, чтобы не зарывались.       — Оказалось, что нет, — Греко замолчала, подавляя рвущиеся наружу ругательства. — Эта…тварь решила спасти свою шкуру, присоединившись к Мертвецам, — но название это ничего не говорит Иоанне. — Это янки, — поясняет Белла, прежде чем продолжить рассказ. — Риччи то сдох, да вот только…       — Мертвецы отомстили, — тихо закончила Нана, крепче сжимая в руках чашку чая, прекрасно понимая к чему всё идёт, она не имела никаких иллюзий на счёт мафии и подобных группировок. — Обидчик одного члена организации обижает всю организацию.       — Да, — прикрыв глаза, отвечает Белла. — Если бы тётушка Аличе позвонила бы на несколько минут позже, боюсь, что тогда у меня не было бы брата.       Установившаяся на кухне тишина была оглушительной, тяжёлой и мрачной. Они прекрасно понимали, что окажись в момент нападения дома, Оливер дрался бы до последнего, пытаясь защитить жену и сына. Иоанна опустила глаза в чашку, не зная, что сказать, без своей интуиции она казалось самой себе невероятно беспомощной.       — Мы уничтожим их.       Стоящий у закрытых дверей Оливер молча удалился наверх, так и не открыв их.