До поры сокрытое

Эдвард судорожно хватанул ртом воздуха и не сразу смог выдохнуть. Все это время его несло, он едва успевал напоминать себе о том, что занести его может тоже. Ничего конкретно не обдумывая заранее, он как будто вошел в роль, а дальше все начало происходить словно бы не по его воле, а по сочиненной кем-то другим пьесе. Он перестал быть собой, собой и никем другим оставаясь. Сжился со своим персонажем каждой молекулой, а потом не смог из роли выйти, прийти в себя ему удалось не сразу. Отрезвил вид Освальда, стоящего перед ним на коленях и целующего ремень, которым он избивал его. Отрезвил или все-таки опьянил еще больше?.. Не поймешь, таким это стало для него шоком. Он же делал ему больно! Насколько же нужно доверять… Как же надо любить… Ремень вдруг точно обжег руку, и Эд отшвырнул его, не глядя, в сторону, почти с отвращением. То, что он, однако, не почувствовал теперь отвращения к себе, к тому, что ему могло такое нравиться, дико возбуждать, хорошо это или совсем хреново? Сейчас важно не это! - Освальд… - дрогнувшим, севшим голосом окликнул он того, порывисто наклоняясь над ним, обнимающим его ноги и продолжающим тихонько шмыгать носом в колени, чувствуя, как предательски защипало в глазах. – Милый ты мой… Раньше он никогда ничего такого ему не говорил… Испытываемая сейчас к любовнику щемящая нежность зашкаливала, прежде Эдвард не испытывал ничего и близко подобного. Он словно только что или заново влюбился в него… Наверное, это тоже было ужасно, но не ощущалось таковым, как раз наоборот, по ощущению было прекрасным до безумия. Нигме стало бы куда спокойнее на душе, знай он, что Освальд, в эту же самую минуту, переживал идентично сходное чувство. И он как будто бы только-только полюбил своего Эда, не снова, а вообще, и чувство, притом, что ужасало, ведь, можно подумать, он не любил Эдварда раньше, было самым прекрасным из всего возможного. Предельно бережно подняв Освальда с пола, Эд уложил его на тахту с ранее сбившимся в сторону покрывалом. На живот. Снял немногочисленную оставшуюся на том одежду, обувь. Не отрывая зачарованного взгляда от его покрасневшей, исполосованной ремнем задницы. В некоторых местах кожа довольно сильно припухла, где-то уже начали наливаться крупные синяки, сбоку, где ремень соскочил и случайно прошелся ребром, остались небольшие царапины. Зрелище странно завораживало, неудержимо манило к себе прикоснуться. Так Эдвард и сделал, сначала осторожно погладив Освальда самыми кончиками пальцев, потом попробовав его губами, затем и языком, ласково скользящим вдоль каждого вспухшего участка такой горячей сейчас кожи. Становящееся все более взволнованным дыхание обоих, не удерживаемые более никем из них короткие постанывания невероятного, упоительного, лишающего рассудка и воли наслаждения… Торопливо раздеваясь сам, стараясь не отрываться при этом от любовника не на миг, Нигма отстраненно припомнил, что так до сих пор и не развязал Освальду руки. Но, черт, как же этого пока не хотелось делать! Тот был так красив, с покрасневшими от порки бедрами, лежащий так, точно та еще не была окончена, о чем намекали связанные его же ремнем руки, который лишь подчеркивал сейчас его общую наготу... Тут Эдварду и попался под руку откинутый в сторону собственный, остававшийся незамеченным в складках покрывала… Так и попросился, буквально сам скользнул в руку, с силой сомкнувшую на нем пальцы. Млевший под ласками Эдварда, Освальд, чья кожа на исхлестанных бедрах была сейчас такая чувствительная к малейшему прикосновения, настороженно обернулся. Инстинктивно, сам не поняв, что за угроза может таиться в том, что Эд всего-навсего остановился. Увидев же, что послужило тому причиной, неконтролируемо рванулся всем телом куда-то вперед. Рванулось тело, его о том не спрашивая, и не дожидаясь, пока информация дойдет до затуманенного негой мозга. - Тише, тише, не бойся. – удержал его за плечо Эдвард, на сердце которого больно кольнуло от такой реакции любимого человека на его действия, но и, самым кошмарным образом, завело тоже, еще больше. Хотя что уж, правда, в этом такого прямо кошмарного? Пусть это необычно, но многие получают обоюдное удовольствие от не совсем обычных вещей. Одни только их сексуальные отношения недавно считались ну очень необычными, а уж до чего позорными и вообще преступными. - Было бы чего бояться. – пренебрежительно фыркнул Пингвин, стараясь унять невольную дрожь. Это все было сдохнуть до чего потрясающе, но было и чувство, что еще всего парочка таких ударов, и он реально сдохнет! – Эд, послушай… А-ах… Эдвард не собирался больше сечь его. Он погладил его истерзанные поркой ягодицы концом намотанного теперь на кулак пряжкой ремня, и чувство от этого было грому и молнии подобно! Не только физическое, моральное тоже, ведь то, что делало так больно, теперь нежно ласкало. Освальд почувствовал, как Эдвард повел ремнем вверх по хребту, отчего по всему телу снопом зажигательных искр рассыпались пьяняще-электрические мурашки. Вверх, вниз, снова наверх… Обалденное ощущение… От следующего Освальд заорал во весь голос. Эд хлестнул его ремнем по спине. Совсем легонечко, крик вырвался от испуга. Больно не было. Было приятно… Как-то совсем странным образом приятно… Последовавшие несколько ударов, по быстро сложившейся к этому моменту привычке, пугали своим свистом в воздухе, заставляли сжиматься, но боли не причиняли, отчего Освальд потихоньку начал впадать в волнительную прострацию по новой. Когда гладящий ремень оказался недалеко от его головы в следующий раз, Освальд извернулся, привстал, весь потянулся к нему, снова прижался к нему губами, а потом опять, с неудержимым жалобно-восторженным стоном, к поровшей его руке, и снова к орудию наказания, и опять к пребольно наказавшей руке, и снова, снова, снова, не разбирая уже толком, что целует именно. Это было слишком. Все. У Эда и так уже не то, что стало члену в брюках тесно, было уже даже больно, невыносимо, еще и липко от обильно выделявшегося предъэякулянта. Мгновенно избавившись и от ремня, и от одежды с ботинками, он рывком перевернул Освальда, негромко вскрикнувшего при соприкосновении испоротых ягодиц с тахтой, на спину, нетерпеливо подмял под себя, навалился сверху всей массой, поднырнув под все так же связанные, протянувшиеся к нему, желающие обнять руки, и резко вошел в него, сразу на всю длину, тут же начав размашисто работать бедрами, грубо, требовательно, алчуще. Если бы Освальд не подавался каждому в него рывку навстречу, не сдерживаясь крича от острого наслаждения, можно было бы сказать, что он его жестко насилует. В какой-то момент Эдварду даже пришлось начать придерживать его затылок ладонями, удерживая таким образом на месте, с такой силой он втрахивался в него, не соображая, чего творит, только чувствуя нечто невероятное, неописуемое, а еще, что еще немного и он… умрет, родится заново, черт его знает, но чувство было абсолютно запредельным. Оргазм накрыл обоих волной при цунами и еще долго волок за собой, потерявшихся в ощущениях и друг в друге, забывших на каком они свете. Ведь на этом почувствовать что-то такое невозможно. Обычно – нет. Но обычного не стало больше. И без него оказалось гораздо лучше.