Тупик

Грея руки о едва теплую батарею, Люциус искренне желает Лорду Волдеморту сдохнуть в страшных мучениях. Впрочем, можно и без мучений, Люциус согласен: лишь бы снова почувствовать себя свободным. И вновь похожим на человека, а не на бледную тень. Длительная сессия Crucio никого не красит, а Люциус на собственной шкуре ощутил, как медленно тянется время, когда пыточное проклятие раз за разом дугой выгибает тело, разрывая не только плоть, но и разум. Еще недавно Малфой даже представить себе не мог, что такое может случиться с ним. Никто из них не представлял. Страх и брезгливость при убийстве магглов не шли ни в какое сравнение с ужасом перед перспективой самому корчиться на полу у кресла спятившего предводителя. И всякий раз, глядя на очередную жертву из числа тех, кого он привык считать «своими», Люциус испытывал гадкую, трусливую, унизительную радость. Потому что в этот раз обошлось. Потому что, кто угодно, лишь бы не я. Не меня. Не сегодня. Но даже Малфою не могло везти вечно. Охрипший от собственных криков, трясущийся, растерявший всякое достоинство, он лежал на каменном полу зала собраний и не верил, что все еще жив, так что равнодушное «убирайся и не попадайся мне на глаза, пока не позову» стало почти благословением. Он был бы счастлив уйти навсегда, но знал — не отпустят. Даже на расстоянии Лорд не давал ему забыться: метка болела почти постоянно — жгучей, тупой болью, не настолько сильной, чтобы ее невозможно было терпеть, но достаточной, чтобы он не мог расслабиться. И, что бы ни говорил Северус, этот дом стал убежищем и для Люциуса тоже. Дело было даже не в возможности одновременно скрываться и от Лорда, и от авроров, хозяйничающих сейчас в его доме. Здесь ему неплохо удавалось прятаться от собственной жизни, все больше напоминавшей кошмар. И отказ от магии был не настолько страшен, насколько Люциус пытался продемонстрировать своему давнему другу и любовнику. Это позволяло притвориться, что мира за стенами захламленного дома в Тупике Прядильщика просто нет, как нет и того Люциуса Малфоя, который, с трудом аппарировав домой, содрогался от сухих рвотных спазмов прямо в холле своего мэнора. Боль снова раскаленным лезвием полосует предплечье, и Люциус, глубоко ушедший в свои мысли, вздрагивает и морщится. Он уверен, что Северус, читающий журнал, даже не смотрит в его сторону, но, подняв взгляд, обнаруживает, что тот стоит рядом. — Приложи лед хотя бы, — советует он, взяв руку Люциуса в свою, закатывает рукав и касается воспаленной метки кончиками тонких, холодных пальцев. — Будет легче. Этот сухой тон окончательно выводит Люциуса из равновесия. С каждым днем Северус становится все мрачнее, а выглядит и того хуже — краше в гроб кладут. И пускай они с Малфоем сейчас друг друга стоят, глядя на него, Люциус остро ощущает свою беспомощность. Снейп рядом, но кажется, что он где-то далеко и с каждым днем уходит все дальше, оставляя Люциуса в одиночестве. Он ничего не рассказывает, но Малфой почти уверен — дело в его магглорожденной подружке, на сына которой нацелился их Лорд, и это подозрение вызывает в Люциусе неприятное чувство, похожее на ревность. — К черту иди со своим льдом, — цедит он сквозь зубы и, рывком поднявшись с кресла, тянет Северуса на себя. Тот делает шаг навстречу: не человек — тряпичная кукла, равнодушная и покорная, заставляющая Малфоя с раздраженным стоном встряхнуть его за плечи. — Ты бредишь, — хладнокровно замечает Снейп, не делая, впрочем, попыток освободиться. — Нет, — не соглашается с ним Малфой. — Бредишь ты. Мне плевать, расскажешь ты, что с тобой творится или нет. Очнись, Сев, ты мне нужен! Вернись сам, или я заставлю тебя это сделать. — Шел бы ты спать, — Снейп в ответ пожимает плечами и это становится для Малфоя последней каплей. * * * Маггловская одежда Люциусу не идет — он выглядит в ней нелепо, словно в маскарадном костюме. Впрочем, Северус всегда считал, что лучше всего Малфой смотрится без одежды вообще. Если сам Снейп обнаженным чувствовал себя неуклюже и жалко, то Люциуса нагота нисколько не смущала, словно была для него также естественна, как дыхание. А еще он никогда не сомневается. Эта уверенность неизменно поражает Северуса, но и восхищает тоже. В руках, скользящих по его телу, в ярости поцелуев, больше похожих на укусы, нет ни любви, ни нежности, ни бережности — Люциус берет его штурмом, как тамплиеры еретическую крепость, сжигая все на своем пути, и в его серых глазах Северус видит зарево инквизиторсого костра, на котором ему предстоит сгореть, а еще, пожалуй... отчаянье? «Ты мне нужен!» И Северус отвечает, сначала просто потому, что не хочет спорить, чувствуя, что Люциус дошел до какой-то внутренней грани, удержаться на которой без посторонней помощи уже не сумеет, а потом потому, что требовательные руки Малфоя действительно ломают что-то внутри него, заставляя хвататься за плечи любовника, захлебываясь воздухом, оставлять на белой, изнеженной коже красные отметины, которые к утру наверняка превратятся в синяки. Холод, страх перед будущим, неумолимое ощущение приближающейся катастрофы и осознание того, что он ничего и никогда уже не сможет исправить — все это Северус без сожалений бросает в пламя, заставляя его с ревом взметнуться вверх. И эта мука почти желанна, почти приятна, она заставляет Снейпа чувствовать себя живым. Он уверен, Люциус рядом с ним ощущает то же самое — в эту минуту они оба борются за самих себя и, пожалуй, друг за друга, потому что здесь и сейчас у обоих больше ничего нет. Подняться наверх, в спальню, ни тому, ни другому в голову не приходит. Перестают иметь значение и холодный пол, по которому тянет сквозняком, и то, что Люциус, бесцеремонно заставивший Снейпа перевернуться на живот чувствительно прикладывает его плечом о ножку кресла. Неважной делается острая боль, которой тело Северуса откликается на первые, нетерпеливые движения Малфоя. К этим, самым первым секундам Снейпу привыкнуть так и не удалось, но он знает — их действительно стоит вытерпеть. — А ты, черт побери, умеешь настоять на своем, — со стоном констатирует Северус, утыкаясь лбом в скрещенные руки, и получает в ответ лишь глухой, удовлетворенный смешок. Малфой не сомневается никогда.