Подчинение, борьба, провал, падение (или почему бессмысленно бороться с тем, что у тебя в крови)

Когда звонок прозвенел во второй раз за день, Джим уже знал. Несмотря на пси-рейтинг, находящийся практически в заднице, он просто знал, что облажался. Донесшийся сквозь дверь размеренный жесткий голос Боунса только подтвердил это. Нет, Джим должен быть догадаться еще с того момента, как Боунс достал трикодер и направил на него, что это когда-нибудь произойдет. Это должно было произойти уже тогда, когда они стали лучшими друзьями. Боунс ни в коем случае не был глупым или недогадливым человеком. Любой, поговорив с ним о его сфере деятельности, понял бы, что тот был блестящим доктором. Достаточно было сложить эти два факта вместе, чтобы понять, в какой глубокой заднице оказался Джим. Вероятно, он выдавал желаемое за действительное, но он надеялся, что сможет скрывать происходящее вечно. Джим тяжело поднялся с кровати, его тело заныло, протестуя против малейшего движения, а в голове поплыло, как только он принял вертикальное положение. Но он не собирался ругаться, лежа в постели, не в таком дерьмовом состоянии. Он выпрямился, автоматически натянул на себя мерзкие серые штаны и приготовился встретить у дверей, открывшихся по его команде, наступающий шторм. Пустое лицо Боунса и трикодер, который тот сжимал в руках, предвещали бурю гораздо отчетливее, чем любые гримасы. — Собираешься объясниться? — тоном под стать своему выражению лица спросил Боунс. Джим прикинул, как можно разрядить напряжение, переведя все в шутку, но потом решил, что не стоит. Это было бы крайне рискованно. — Почему ты спрашиваешь меня, Боунс? Похоже, у тебя уже есть всему объяснение. Иначе бы тебя здесь не было. Снова. — Джим прошел в гостиную и с трудом опустился в кресло. Неудивительно, что Боунс остался стоять посреди небольшой комнаты, всем своим видом излучая напряжение. Боги. Это был такой пиздец. — Я жду твоего, — он выделил последнее слово, — гребаного объяснения, — явно еле сдерживаясь, медленно проговорил Боунс. Джим устало вздохнул. Он не был к этому готов. Дай ему сто лет — и готов он все равно не будет. — Что ты хочешь услышать, Боунс? Тот наконец изменил выражение лица и теперь стоял, нахмурившись: — Я хочу услышать, что ты ничего с собой не делал. Джим подавил желание поморщиться, глядя на лицо друга. Он не хотел начинать злобное противостояние, которое, как он был уверен, уже неизбежно. Он мог бы смириться с этим. Но не мог смириться с тем, что Боунс смотрит на него так, словно Джим его предал. Он пожал плечами, зная, как легкомысленно со стороны это выглядит. Понимая ответ, Боунс потемнел лицом: — Ебаные подавители гормонов, Джим? Тот еще раз пожал плечами: — Суппрессанты, — подтвердил он, и в его голосе почти звучал вызов. — Как долго? — Около пяти лет, — Джим не стал врать. Не было смысла. — Пять лет? Ты хоть понимаешь, что за это время таблетки могли сделать с тобой? — шокировано глядя на него, недоверчиво задал вопрос Маккой. — Да, я читал инструкцию, Боунс, — Джим подавил желание закатить глаза. — Ты с ума сошел? Я точно знаю, ты не дурак, Джим. — Доктор вернул себе непроницаемое выражение лица. — Спасибо за хоть каплю доверия. — Заткнись, — велел ему Боунс, полностью переключаясь в режим «я-на-работе». — Интоксикация, бесплодие, вегетативная дисфункция — и это еще самый лучший вариант развития событий. В худшем — гормональный сбой, который может убить тебя! Так что скажи мне, Джим, ради чего вся эта херня? — Это сложно. — Тогда упрости специально для меня! Стремление спрятаться от чужого взгляда было непреодолимым. Но Джим упрямился, отказываясь отступить. Ему хотелось врезать другу, потому что какого хуя тот хотел это знать? Боунс никогда ни перед кем не вставал на колени. И, стоя так, не ожидал со страхом пинка. Это не его ежемесячно предавало собственное тело. Он был чертовым альфой. Джим покачал головой: — Ты просто не поймешь, — слова звучали гораздо обиднее, чем казалось, когда он их подбирал. По лицу Маккоя он понял, что того зацепило. — Ну, блядь, теперь я точно хочу услышать объяснения, — проворчал Боунс, раздраженный попытками Джима закрыть тему. Да, они и в самом деле хорошо дружили, раз Джим все еще не послал его заниматься своими собственными гребаными делами. Вместо этого он попытался сформулировать хоть какое-то объяснение, которое успокоило бы друга, но не раскрывало его истиных причин. Он провел годы, возводя стену вокруг воспоминаний о своем восемнадцатилетии, вокруг собственной уязвимости и наивности. И Боунс с легкостью ее разрушил. Джим выдохнул, глядя куда-то в сторону. Стыдно, но он не мог смотреть Боунсу в глаза и при этом говорить. — Мне было шестнадцать, когда выяснилось, что я омега. И не то чтобы кто-то хотел меня тогда поддержать. Дела шли совсем хреново. Я облажался. — Он невесело фыркнул. — Я капитально облажался. Думал, что лучше игнорировать проблему. В восемнадцать я совершенно не думал о будущем. — Но сейчас тебе двадцать два. И ты все еще не ответил, зачем подавлял собственную природу, не считаясь с возможным риском? Я имею в виду твою жизнь, Джим. — Маккой явно понял, что Джим недоговаривает, и то, как он из-за этого хмурился, сбивало с толку. Боунс пристально смотрел на него, и Джиму казалось, будто тот видит его насквозь, со всеми постыдными секретами и тайнами, спрятанными глубоко-глубоко. — Что могло произойти настолько плохого, что оправдывало бы пять лет суппрессантов и страданий? — прямо спросил его Боунс. — Что случилось? Что могло случиться плохого? Абсурдность вопроса, да и вообще всей ситуации, повергла Джима в шок, и он не смог сдержать нервное хихиканье. Это был горький смех с нарастающими истерическими нотами. Это был реальный перебор, Боунс его дожал. Яркие образы последних пяти лет всплыли в его сознании. Стыд и гнев накатили, словно гребаное цунами. Закусив губу, он с трудом проговорил: — Я уже сказал, что случилось. Боунс мгновенно заметил, как изменилось поведение Джима. И быстро сориентировался, надо отдать ему должное. — Успокойся, Джим, — проговорил он тоном, которым, вероятно, успокаивал своих более истеричных пациентов. Очень раздражающим тоном. — На хуй успокаиваться. Ты приперся сюда и осуждаешь мой выбор, но это мой собственный, блядь, выбор, — прошипел Джим. — Я твой друг, черт возьми! И был бы крайне дерьмовым другом и, тем более, дерьмовым доктором, если бы позволил тебе продолжать гробить себя! — твердо отрезал Боунс. — Может, ты и друг, но уж точно не хозяин! Это моя собственная жизнь, и я ею распоряжаюсь! Возвращайтесь к своим пациентам, доктор, — последнее слово он произнес как ругательство. — Ну тогда прошу извинить, что беспокоюсь о том, что за херня с тобой творится, — проворчал Боунс. В этом и была проблема, не так ли? Никто не беспокоился о нем настолько, чтобы попытаться пробить все барьеры, что создал Джим. Он сам ухватился за предложение дружбы от Боунса месяцы назад, но у всего есть своя цена. И если сегодня он потеряет эту дружбу, ценой ее станет полное разоблачение. Да и хер с ним. — Спасибо за заботу, — пренебрежительно ответил он. — Черт подери. Джим… — Уже поздно, я устал, — отрезал он, с трудом отрываясь от кресла. — Ты знаешь, где дверь. Он прошел мимо Боунса, продолжавшего смотреть на него с тревогой, смешанной с раздражением. — Джим… Остаток фразы прозвучал уже за закрывшейся дверью спальни. Секунду подумав, Джим заблокировал ее. Не то чтобы он ожидал, что Боунс пойдет за ним. Обоим был очевиден оскорбительный подтекст его быстрого ухода. Боунс уйдет. Он исчезнет из жизни Джима, но следующие три года на занятиях или на территории Академии будет постоянно попадать в его поле зрения, и они демонстративно перестанут упоминать, что когда-либо были друзьями. Джим прислушивался, глядя на кровать, где вчерашней ночью дрочил на человека, находившегося сейчас в соседней комнате. Он ждал, когда захлопнется входная дверь и тяжелых шагов перед этим. Разумеется, через нескольких мгновений он их услышал. Он шагнул к кровати и рухнул на нее. Ему все еще было хреново, голова гудела так, словно он сейчас сдохнет, а в груди была тяжесть, которой он не чувствовал еще час назад. Джим сжался в комок, слушая, как воюют внутри него два голоса. Первый, голос свежеприобретенного стыда, сражался против второго, утверждавшего, что только что он упустил как песок сквозь пальцы что-то невообразимо редкое и драгоценное.