Подчинение, борьба, провал, падение (или почему бессмысленно бороться с тем, что у тебя в крови)

– Его звали Гэри, – вдруг тихо и напряженно проговорил Джим. – И он был самой большой глупостью, которую я когда-либо совершал. Леонард перенес руку на его спину, чувствуя, как напряжены там мышцы. Его практически трясло синхронно с Джимом. Это было тяжело – слышать боль в его голосе и не иметь возможности смотреть ему в глаза. Но он подозревал, что омега нарочно сохраняет иллюзию уединения, чтобы продолжать говорить. Леонард чуть придвинулся к нему, не настолько, чтобы вызывать агрессию, но достаточно, чтобы Джим знал, что он здесь не один. Он почувствовал, как тот вдохнул, глубоко и сильно, – и оставил руку на месте. – Я познакомился с ним, когда мне было шестнадцать. Прошло всего несколько месяцев после того, как стало ясно, что я омега, – продолжил Джим. – Я был несносным ребенком. Ты знаешь о моем отце. А матери никогда не было рядом, и с отчимом у меня были далеко не лучшие отношения, – он невесело рассмеялся. – Он был тем еще раздражительным мудаком, на самом деле. Леонард спокойно слушал его, поглаживая спину кругами. – Я понятия не имел, что делаю, – голос Джим стал более хриплым. – Мои первые течки были унизительной болезнью. А потом вдруг появился Гэри. Ему было девятнадцать, и мне казалось, что он знал все, видел и делал все. Он столько рассказал мне о том, каким должен быть омега, чего все от них ждут, – горько проговорил он. – И, пока я не сломался, не понимал, что он превращает меня в то, чего хочется ему самому. – Поначалу все было не так уж и плохо. Он относился ко мне по-другому: не как к сыну своего отца или известному всему городу задире. Он был лучше, чем любой другой альфа из тех, кто у меня был. И не был слишком груб, не делал больно, не унижал меня только ради самого унижения. Вначале. Леонард задался вопросом, что же было в его понимании «слишком грубо». Затем он вспомнил, как напрягся в страхе под его руками Джим в их первую совместную ночь. Джим устало вздохнул. – Мне кажется, это произошло так постепенно, что сначала я этого и не заметил. Он говорил одно, а начинал относиться ко мне иначе. И то, что он начал делать со мной, когда мы… – он запнулся. – Все начало меняться, и я был слишком поглощен им, чтобы увидеть его настоящего за этой маской. Он сделал долгую паузу, и в комнате повисла тишина. Леонард не торопил его, зная, насколько важно это, должно быть, для Джима, раз уж он терпел целых пять лет. – Я был с ним целых два года. К тому времени, как они прошли, я не узнал самого себя. И я не мог оставаться тем, в кого он меня превратил. Не мог мириться с тем, как позволил к себе относиться, с тем, что позволил с собой делать, – голос Джим потерял появившуюся вначале беспристрастность и надломился. Леонард пробормотал нечто успокаивающее, отказываясь от идеи сохранить дистанцию. Он подвинулся выше и лег, обняв Джима со спины, прижимая к себе и оставляя ладонь на груди омеги, над самым сердцем. – Ты любил его, – это было полуутверждение-полувопрос, и Леонард мысленно проклял себя за дурацкое желание знать ответ, несмотря ни на что. Если вопрос и обеспокоил Джима, он все равно не подал виду. – Я не знаю. Думаю, может быть, да. Или, может, просто нуждался в нем. Так что, когда он, наконец, причинил мне достаточно сильную боль, я решил, что больше никогда не буду нуждаться в ком-то столь же сильно. – Что случилось? – тихо спросил Леонард, вкладывая в эти два коротких слова столько поддержки, сколько те могли вместить. На этот раз молчание длилось так долго, что он даже подумал, будто Джим не собирается отвечать вовсе или просто уснул, придавленный гнетом воспоминаний. – Это случилось сразу после того, как мне стукнуло восемнадцать. Гэри стал более… изобретательным в последнее время. Я думаю, часть меня подозревала, что он что-то замышляет, но не хотела верить, что все будет и правда так плохо, – Джим слегка вздрогнул, и Леонард сильнее обнял его. – У меня был разгар течки, и я ждал, пока он вернется домой. Он любил заставлять меня ждать, ему больше нравилось, когда я был в отчаянии и начинал умолять. Потому что он знал, что тогда я буду готов на все. Голос Джима снова стал сухим и бесцветным: – Он поздно пришел домой, и с ним кто-то был. Я думал, что он опять привел кого-то наблюдать за нами – он делал так раньше. Мне это не нравилось, но я не ханжа и был не в том состоянии, чтобы жаловаться. А дальше я мало что помню. В основном то, что Гэри говорил мне снова и снова, как я все хорошо делаю, как он гордится мною. Начиная что-то подозревать, Леонард нервно ощутил комок в горле. – Он отдал меня кому-то еще. Он сидел там и говорил мне, что я хороший омега, пока другой трахал меня. Я помню, как ненавидел его каждую секунду во время этого, как меня тошнило. Но я не мог остановиться, потому что он был моим альфой и он, блядь, отдал меня кому-то еще! – последние слова Джим прошипел сквозь стиснутые зубы, словно ему было больно говорить. Голова Леонарда шла кругом. Он чувствовал себя ошеломленным и одновременно пылал желанием убивать. Одна мысль казалась ему немыслимо ужасной, сама идея о том, что альфа мог смотреть, как кто-то берет его партнера, пользуется им, когда тот беспомощен в самой середине течки!.. Он невольно сжал пальцы. Джим протянул руку и сам накрыл ладонью его кисть. – Вы были партнерами с ним, не так ли? Ты был помечен? – хрипло спросил Леонард. – Да. Больше по моей глупости, я думаю. – Не говори так, – страстно возразил Леонард. – То, что он сделал с тобой – не твоя вина. Боги, Джим. Он был твоим партнером. Ты хоть понимаешь, что это значит для альфы? Он должен был заботиться о тебе. Он должен был защищать тебя! – он захлебнулся словами. – То, что он сделал, – отвратительно. Это настоящее преступление. Он, блядь, просто изнасиловал тебя, Джим! И опять Джим не отвечал так долго, что Леонард задался вопросом, не расстроил ли он его еще сильнее, перебив? Но он не мог ничего с собой поделать. Его переполнял праведный гнев, и сама мысль о том, что где-то там ходит кто-то, причинивший боль Джиму, туманила его взгляд и заполняла грудь бессильной яростью. Рука Джима сильно, почти до боли, сжала его собственную. – Он здесь. Он в этом кампусе. И весь огонь внутри Леонарда мгновенно превратился в лед. – Что? – Он в этом кампусе. Я его видел здесь, сегодня, в первый раз, – Джим издал невеселый смешок, отдавшийся эхом в маленькой комнате. – Я думал, что провалюсь сквозь землю от страха. – Что этот гребаный кусок дерьма здесь делает? Ты его видел? Леонард почувствовал, как Джим пожал плечами. – Он учится в Академии. И я знал, что он здесь. Я просто надеялся, что в одном кампусе с парой тысяч кадетов за четыре года мне едва ли придется иметь с ним дело. – Ты видел его? – снова повторил Леонард, не в силах игнорировать осознание того, что Джим сотворил с собой именно после отношений с Гэри. – Что случилось? Он не сделал ничего плохого с тобой? – Нет. Я видел его на площади, в толпе. Он просто посмотрел на меня и улыбнулся. К тому же он не посмел бы и прикоснуться ко мне. Когда мы в последний раз виделись, я пообещал убить его, если он снова поднимет на меня руку. И сломал ему челюсть. В первый раз после этого ужасного откровения Леонард улыбнулся, и это была тяжелая, задумчивая улыбка. – Хорошо, – хмыкнул он. Для человека, столь покорного в течке, Джим был достаточно жесток в драке. Леонард видел его в действии. Джим снова неуверенно вздохнул. Звук вышел таким, что Леонард подумал, что тот снова плачет. Альфа в нем самом пылал таким количеством эмоций, что он искренне опасался, что вот-вот взорвется. Где-то глубоко все еще горел гнев, но на поверхность выступила боль, вызванная тем, через что пришлось пройти Джиму, и ноющая нежность, мгновенно отвоевавшая себе место в груди. Он прижался губами к шее Джима, чуть слышно бормоча в кожу: – Если бы я был там… Хотел бы я быть там, чтобы защитить тебя. – Это было пять лет назад, Боунс. И я – не твоя ответственность, – мягко ответил ему Джим. Леонард понимал, что он говорил не буквально, но это заявление все равно причинило ему боль. Он хотел оспорить слова Джима. И жалел, что его не было сегодня там, когда Джим был вынужден вживую встретиться с кошмаром последних лет. Он хотел бы сделать с Гэри нечто похуже, чем просто сломать челюсть. И хотел бы быть тем, кто взял бы Джима самым первым. Быть тем, кто пометил его, когда тот был уязвим, боялся себя и всего остального мира, хотел бы стереть этот ужас из его жизни. Он хотел бы иметь право на защиту Джима от таких ублюдков, как Гэри. Но не стал бы злоупотреблять доверием, как тот несчастный подонок. Он хотел, чтобы Джим был его. Наверное, это даже должно было стать откровением. Своего рода шоком. Вместо этого он ощутил облегчение, в конце концов признавшись самому себе. – Джим, – хрипло позвал он, прислушиваясь, как звучит это имя на его губах. Несмотря на давнее знакомство, именно сейчас он чувствовал себя иначе, непонятным образом изменившимся. – Все нормально, Боунс, – грустно ответил Джим обессилевшим голосом. Ну разумеется, время для этого было совершенно неподходящее. Леонард знал это. Знал, что должен подождать, пока Джим не станет менее уязвимым и беззащитным, придет в себя. Но еще он знал, что настолько откровенным с ним Джим еще никогда не был. И не был уверен, что осмелится на подобное завтра, при ярком свете дня. Ну и еще он действительно хотел этого. – Джим. Когда придет следующая течка, я хочу пометить тебя. Он почувствовал глубокий долгий вдох. Голос Джима звучал шокировано: – Ты не знаешь, чего хочешь, Боунс. Ты не знаешь, о чем говоришь. – Не говори мне, что я знаю или не знаю, – спокойно возразил Леонард. Он ожидал сопротивления. Мгновенного возведения барьеров из наспех придуманных возражений. Но у него хватит терпения преодолеть их. Джим развернулся в кольце его рук, устраиваясь к нему лицом и грустно глядя на Леонарда покрасневшими глазами. – Ты говоришь это из-за того, что я только что рассказал. Ты сейчас во власти инстинктов, хочешь меня защитить, и я ценю это. Но ты не хочешь меня. Поверь мне, Боунс, я слишком дерьмовый. Ты же не хочешь застрять со мной на всю оставшуюся жизнь. – Позволь мне самому судить о том, чего я хочу, а чего – нет. Джим отчаянно вздохнул. – А через два года, когда мы закончим, ты будешь чувствовать то же самое? Я отправлюсь в пустоту. В глубокий космос. Ты не хочешь лететь со мной. Нахмурившись, Леонард потер лоб: – Ты так уверенно говоришь о том, чего я хочу. А чего хочешь ты? – Не имеет значения, чего я хочу, Боунс. – Скажи мне, что ты не хочешь этого, и я отпущу тебя. Скажи, что хоть какая-то часть тебя не хочет этого, – Леонард большим пальцем погладил его грудь, пытаясь смягчить противоречивое выражение на лице омеги. Взгляд Джима был настолько открытым в тот момент, что Леонард мог видеть царившую у него внутри борьбу. И мог с легкостью определить момент, когда бой был проигран, и лицо Джима превратилось в маску. Он открыл рот, чтобы ответить, и Леонард поднес пальцы к его губам, заставляя Джима замолчать. Леонард вел себя как трус, и он знал это. Но он просто не мог услышать, что Джим не хочет его, не тогда, когда его самого трясло от осознания того, что происходит. Омега просто не понимал, что имеет право хотеть что-то для себя. – Не отвечай сейчас. У нас есть время. Я подожду столько, сколько потребуется. Подумай об этом. Джим долго и пристально всматривался в него, и на мгновение Леонард решил, что тот все равно собирается отказать. Он затаил дыхание, почти физически ощущая, как вся его жизнь зависит от следующего момента. Как, на самом деле, и было. Джим медленно кивнул, и Леонард наконец-то выдохнул скопившийся в легких воздух. Он попытался скрыть разочарование, охватившее его, когда Джим вновь развернулся к нему спиной. Но омега не сопротивлялся, когда Леонард снова обнял его и притянул к себе. Ему казалось, что он не сможет заснуть на протяжении всей ночи под впечатлением от исповеди Джима и почти-отказа от него омеги. Но тот в его объятиях был таким теплым и мягким, а дыхание его – ровным. Вне зависимости от того, что решит Джим, у Леонарда было сейчас хотя бы это. Он ослабил хватку рук, сцепленных вокруг омеги, только когда начал засыпать. Его последней мыслью было, как хорошо засыпать в обнимку с Джимом, и он хотел, чтобы так продолжалось всегда.