За седьмым перевалом

Последним, что помнил Берт, был вспыхнувший перед глазами свет и решение идти к нему и дойти во что бы то ни стало. Перед этим был бесконечный невесть откуда взявшийся снег, с трудом различимый в такой кутерьме планшет на экономном режиме, а после – полная темнота. Поэтому к лежащему за спиной большому горячему телу и удобно привалившемуся к груди телу меньшему он отнесся крайне настороженно. А если проще – попытался вырваться, успел даже оттолкнуть что-то относительно небольшое и мохнатое впереди и заехать по чему-то большому и тоже не совсем лысому позади, прежде чем его словно стальным обручем сжали чьи-то руки. Что-то теплое капнуло на плечо. – Тише, – щетина царапнула ухо, послав даже не мурашек – для этого Берт был слишком слаб – призраков мурашек по рукам. – Какого… – Берту казалось говорит, но на самом деле он хрипло шептал. – Да, мне тоже интересно, какого. Но это потом. Спи. Одеяло, сползшее во время борьбы, вновь легло на место, Берт обессиленно прислонился к теплу. Перед глазами возник расплывчатый коричневый нос, а потом безо всякого сомнения собачий язык влажно поцеловал его в щеку. Берт бессознательно наморщил нос, хотел отвернуться… и уснул. В следующий раз, когда Берт проснулся, рядом был только пёс, причём явно задавшийся целью вытеснить его из постели. Во всяком случае, животное упиралось лапами в стену и спиной отжимало от неё Берта. Мужчина вздохнул, перевернулся и осторожно положил руку псу на бок. Тот только поднял голову и ухмыльнулся человеку в лицо. Тогда Берт почесал ему брюхо и внезапно стал соседом сгустка счастья и любви. Сгусток вилял хвостом, щипал его зубами за запястья и не переставал улыбаться. Берт довольно зарылся носом в густую жёсткую шерсть, гася головокружение, вызванное возней. Он любил собак, очень любил, и это странное и неожиданное соседство не вызывало никакого негатива. – Проснулись? При звуках голоса пёс тут же вскочил и ещё активнее завилял уже не только хвостом, но и задом. Берт же наоборот отодвинулся к стене, внимательно разглядывая незнакомца, оказавшегося обладателем слегка опухшего носа (вероятного результата утренней борьбы) и крайне ехидной и в то же время добродушной усмешки. Почти такой же, сообразил вдруг Берт, как у пса. – Привет? – неуверенно сказал он. Голос все ещё не слушался, а в горле немедленно засвербело нехорошим сухим кашлем. – Молчи уж, – снисходительно позволил мужчина, ставя у постели поднос. – Я Логан. Этот шут гороховый – Тролль. Ему ты обязан жизнью. Ты – Роберт с вычурной фамилией, которую я не могу произнести. Судя по всему, фотограф или корреспондент. Из Нью-Йорка, – он раскрытой ладонью остановил рвущееся возмущение, словно успокаивал коня. – Да. Я рылся в твоих вещах. Я понятия не имел, кто ты и как тебя занесло в глушь, где бывают только егери и свои. Говоря все это, мужчина смешивал что-то в кружке. До забитого носа Берта едва доносился травяной запах. Логан же непонятно как вдруг оказался совсем близко и поднёс кружку к его губам. Он двигался расчетливыми скупыми движениями человека в превосходной физической форме, много времени посвятившего боевым искусствам. Берт вдруг понял, что бестолково пялится на мозолистую ладонь, в которой кружка почти терялась. Не столько из-за размера руки, сколько из-за красноречивых шишковатых сбитых костяшек. Кем бы ни был этот Логан, он был превосходным драчуном. Логан же истолковал его нерешительность иначе. – Молоко. Солодка. Имбирь. Мёд. Тимьян и сливочное масло. Пей и ложись. В том, как Логан держался, как говорил, чувствовалась привычка командовать и в то же время уверенность, что его послушаются. Полицейский или военный, решил для себя Берт. А потом все-таки сделал глоток – и уже не отрывался, пока не допил до конца. Ему было холодно, а молоко прокатилось по пищеводу густой и тёплой волной. – Молодец… Когда жёсткие пальцы потянулись к виску, Лагерлёф хотел отдернуть голову, но вдруг понял, что эти пальцы просто хотят пощупать его лоб, а не потрепать по волосам как собаку. Он остался на месте, испытывая смешанное чувство – недоумение от пришедшей в голову мысли о ласке и приятное сенсорное воспоминание из детства. – И понесло тебя в самый ураган, – невнятно пробормотал Логан, сбрасывая с себя одежду, подворачивая вентиль на батарее отопления и мягко толкая гостя к стене. – Я… не знал… – прохрипел Берт, сердито сверля взглядом литые мышцы, грудь, заросшую жёстким тёмным волосом, закашливаясь и все же выплевывая с усилием: – Когда я выходил, было солнце. Что… ты… делаешь, твою мать?! – Не выражайся, – Логан неожиданно шлёпнул его по губам, и не успел Берт возмутиться, как оказался свернутым в позу эмбриона и прижатым к чужому телу. – Я, конечно, не знаю, как это называете вы в своём Нью-Йорке, но лично мне еще со времён армии неизвестно лучшего способа отогреть человека, застудившего себе бронхи и свою глупую голову. А кроме того – уже поздно, это моя единственная кровать и спать на полу я не намерен даже ради тебя. Мягкая насмешка почему-то сломила желание сопротивляться и на корню обрубила мысли разной степени идиотизма, начавшие зарождаться в упомянутой голове. Берт обиженно засопел, пытаясь придумать колкость в ответ. То, что – и как – вытворял Логан, бесило его и одновременно влекло, притягивало и будило внутренний голос, с которым Берт терпеть не мог говорить, потому что тот всегда побеждал. – По крайней мере, ты, как минимум, гей, так что не корчи из себя святую невинность, – припечатал его окончательно Логан. И Берту ещё больше захотелось его убить, но воплотить своё желание он не успел – вновь уснул, побеждённый слабостью, многонедельным напряжением на работе на грани выносимого и теплом. Последней связной мыслью, задержавшейся на краю сознания, был вопрос, что хотел сказать этим «как минимум» его странный хозяин. На третий – или четвертый? – день болезнь отступила. Берт проснулся с одновременным желанием есть и ощущением прилива сил. Резко перевернулся, собираясь выпрыгнуть из постели, и тут же завис, споткнувшись взглядом о Логана. Тот спал, заложив руки за голову – в открытой расслабленной позе, как никогда не спал сам Берт. Но даже в этой позе не было ничего беззащитного. Логан будто лишь на минутку прикрыл глаза. Берту знакомо было это состояние готовности во сне, он сам служил в армии, бывал в зоне военных действий. И, словно воспоминания послужили спусковым крючком, он с некоторым смущением ощутил, что испытывает к случайному соседу по кровати не только теоретический интерес – и отчего-то не только сексуальный. Он сообразил, что склонился над спящим Логаном слишком уж низко для простого любопытства, но в тот момент, когда собрался отстраниться и перелезть через него, на запястье сомкнулись уже хорошо знакомые пальцы. Берт замер, настороженно глядя в совсем не сонные глаза. А потом взгляд как-то сам собой переместился ниже, на губы, на едва уловимо кривящийся в иронии уголок рта. И вновь – теперь уже острый – укол голода, не имеющего ничего общего с потребностью в пище. Более того, он забыл, что буквально только что нестерпимо хотел есть. – Господи, Роберт, что ж ты такой дурной? – обманчиво мягко шепнул Логан и потянул его – на себя, выше, а потом сразу подмял, опрокинул навзничь и медленно, словно боялся спугнуть дичь – или давал шанс передумать - накрыл его губы своими. Берта словно током ударило. Он разом оглох и ослеп. Мужчины всегда нравились ему больше женщин. Хотя точнее было бы не больше, а – по-другому. И именно это самое «по-другому» с завидной периодичностью сводило его с ума и толкало на случайный секс с первым встречным. И именно из-за этого он оказался сейчас здесь. – Подожди. Я… – он вдруг упёрся, попытался притормозить, ткнувшись лбом в лоб – и, противореча себе, сминая руками плечи, спину. – М-м-м? – лениво поинтересовался Логан, легонько потираясь лобком о его член и приминая животом уже сочащуюся смазкой головку – так, что у Берта в глазах потемнело. – Я не… – Ты – да, – Логан вдруг приподнялся на руках, продолжая вжимать его бёдра в постель, и внимательно посмотрел в глаза. – Ты настолько «да», Роберт, что готов дать мне прямо сейчас и без смазки. В чем дело? Берт сердито покраснел. Хотел было ответить что-то резкое и определённо матерное, даже начал – но Логан вдруг зарылся пальцами в его волосы, с силой потянул, заставляя запрокинуть голову, выгнуть шею. На мгновение замер так, любуясь, а потом тихо, но без тени колебаний приказал: «Не смей при мне выражаться». Берт сбился, злясь и теряясь. И вместо того, чтобы двинуть коленом промеж ног или приложить лбом в лицо, он ощутил нечто… безымянное… что одновременно успокоило и взбудоражило его. И заставило разжать челюсти и расслабить спину. И когда Логан вновь шепнул это своё чуть снисходительное «молодец», Берт тихо рыкнул и впился в жёсткие губы поцелуем, чувствуя, что сходит с ума.