Планида

      Его взгляд, подобно рентгену, видит её настоящую через слой шёлковых тряпок, вымученную косметикой поверхность лица, состояние кожи под омолаживающими кремами, слоящиеся ногти сквозь цветной гель и развилистые концы золотистых пахучих шоколадом волос. Вадик видит её сбитые в кровь коленки, ссадины на руках под перчатками, синяки от ожерелий на шее и царапины на висках, но девочка-золото, любимица публики и жертва роскоши призывает поверить в обратное. Она обязана выглядеть беззаботно, словно ей ничего это не стоит.       Стоит. Стоит целой жизни.       Он, не скрывая своего интереса, нагло изучает её в окружении недовольной публики. Она ищет поддержки от напористого взгляда в толпе, но сожалеюще двинутые вверх брови — верх помощи, на которую она может рассчитывать. Мария чувствует в себе расползающуюся дыру, которую он создаёт горящим интересом к её персоне. Она не может смотреть на его айсберг, потому что это бесполезно — он намертво заковал каждую льдинку своей души, не поддающуюся таянью.       «Я тоже».       «Я тоже»? То есть не «Я тоже тебя люблю», а просто «Я тоже»? Пусть не читает поэмы о том, как скучал и сожалеет. В его словах нет ни капли искренности. Но Мария знала обратное.       И всё-таки?       — Ты серьёзно?       — Да.       Ложь. Он лжёт тебе. Первый раз ли? Ты можешь сделать эту ложь последней, Мария.       — И… — запинается и сглатывает, — и что теперь?       — Ты можешь уйти со мной.       Сплошная ложь. Ты заточена здесь его ключом.       — А как же ваш уговор? Он, — шепчет, — меня не отпустит.       — А я его спрашивать не буду. Вопрос в том, готова ли ты уйти.       Нет. Слышишь, Мария, нет. Он сломал твою жизнь, но новую тебе не даст. Лжец, негодяй, сукин сын. Не эти ли слова ты кричала в его сторону? Забудь, ты больше не его кукла. Не в его руках будет трескаться твой фарфор.       Маша одной ногой в пропасти, которую он вырыл собственными руками, но другая нога в его власти: вытащить тебя и толкнуть — теперь зависит от тебя.       Милая, как будешь лететь в пропасти, старайся не цепляться больше за надежды. Ведь ты же не думаешь просить забрать тебя?       Ты не можешь довериться ему вновь — хватит одного раза. Заткни своё сердце, ты не должна подчиняться трепетному сердцебиению рядом с ним. Вадик — мудак. Скажи ему об этом.       Мария понимает, что вложить свою ладонь в его — подписать себя на неведение и вечный страх быть преданной им вновь. Этот мудак не раз заставит рассыпаться её личность, начиная с сознания. Затмевать его — одно из того, что Рослин делает прекрасно.       Нет, это необдуманно. Ты не должна. У тебя есть любящий муж, дом вокруг зелёного, коротко постриженного газона и белый забор — мечта любой женщины. Всё должно быть так, как приказала судьба, велели родители и преподнесла жизнь.       — Да, — шёпотом, еле слышно произносит она.       Ещё одна ложь?       Вокруг них словно ничего не происходило. Словно вся суета приглашённых — пустая массовка второго плана, еле влезающая в кадр. Мария, только не лезь поправлять сценарий.       — Ты хочешь этого? — отвлечённо уточняет он, вгоняя девушку в замешательство — она дала согласие. Он хочет передумать или нагнетает обстановку?       Мария вдыхает полной грудью, успокаивает себя и дерёт ногтями платье за пару тысяч зелёных, расплатиться которыми ей ничего не стоит — они не её. Щедрый супруг оказывается бестолковым в отношениях и любом понимании психологии женщин. Он невероятно скучен. Особенно после Вадима.       Ритмичная живая мелодия с фальшью опускается в нотах и затихает. Входные двери дома отворяются подобно раскату грома, впуская внутрь столь ненавистное Марией лицо за годы совместной жизни.       Доигралась, девочка?       — Мария! — оглушает влиятельный тон. Каблуки лаковых туфель вошедшего выстукивают глухую тираду в её сторону, отчего Мария делает шаг назад, упираясь спиной в стену и плечом в давнего знакомого, друга, бывшего, любви всей своей ничтожной жизни — как его лучше представить? — Он здесь?       — Привет, Артур, — лучезарно улыбается Вадик, и Витаев видит лицо, полное уверенности.       — Ты, блять, кого мне в дом привёл? Закройте все двери и окна! Никого не выпускать! Задержать малолеток! — он указывает пальцем в сторону разбегающихся подростков и кивает охране. Лицо его, красное и напыщенное от ярости, выделяется среди бледных оттенков приглашённых, которые задавались вопросами, молча переглядывались и ждали развязки ситуации. Неуверенные в себе разбегаются по углам и стискивают зубы в надежде, что заявленные действия охраны будут предприниматься не к ним.       Дети влиятельных людей, привлёкшие внимание публики с первых минут, ускальзывают по длинной лестнице на второй этаж, а туча чёрных глыб, которым приказано задержать их, мечется следом и пропадает из поля зрения беспокойной толпы.       Боевой как бы пёс Витаева с позывным «Габаритный», общение с которым у Антона сложилось с первых секунд, хватает Жукова за руку и тянет на себя, а тело, поддерживаемое лишь грубой хваткой минутного как бы друга, безвольно летит со ступенек. Крик помощи Иры, слышимый из толпы довольно звучно, обращает внимание к себе. Жук дёргает руку, взвывает от боли чуть не оторванной конечности и бросается в сторону девушки, зажатой руками одного из охранников.       Тим слоняется вокруг колонн и массивных скульптур роскошного дома, предотвращая любые попытки амбалов в чёрном заглушить и обезвредить его. Проскальзывая между телами испуганных происходящим гостей, Гордеев прячет в десятках ног свой путь, из-за чего неуспевающие охранники один за другим валятся в стороны под визг ошалевших дам.       Гоша напуган не менее той леди с бордовой помадой и явно выраженным варикозом. Охранник, рьяно защищающий его от похотливых старушек, набрасывается, не разворачиваясь к нему лицом и ударяясь виском о ногу еле отскочившего в сторону Гоши. Обхватив толстыми руками его худую лодыжку, мужчина поднимается и крепко сжимает тощее тело подростка, но хватка ослабевает, и Гоша бежит без оглядки, пока охранник слабо визжит над прокусанной до кости рукой.       Одним кивком друг другу они сообщают дальнейшее развитие событий и бегут по лестнице вверх. Тим с отдышкой останавливается у двери гостевой комнаты, опирается о неё и рукой указывает вдаль коридора.       — Идите, я за Леной, — шепчет он и резко открывает дверь, входит, размахивает руками, готовясь дать удар любому присутствующему, и когда его кулак соприкасается с чем-то твёрдым, что отхинается от его удара, Тим в душе ликует.       — Гордеев, ты чокнулся? — визжит Лена, держась за правый глаз рукой. Тим без лишних слов хватает её за руку и тянет к окну.       Антон, Ира и Гоша минуют длинный коридор и приближаются к повороту, возле которого находится дверь кабинета, но неизвестно откуда выглянувшие двое дворецких с коварной ухмылкой перегораживают им путь. Жук гнёт пальцы, неприятно хрустит суставами и скалит зубы, готовясь к схватке. Гошу такое поведение друга не пугает, напротив — воодушевляет, и он, подобно щенку, равнявшегося на взрослого пса, кидается первым.       — Ты сейчас побежишь вперёд, — повелительным тоном кричит Жуков, тряся Иру за плечи.       — Что? Нет!       — Мы отвлечём, а ты должна предупредить Цыпу и Лизу, что мы сваливаем!       — Я тебя не оставлю!       — Беги!       Антон толкает Иру вперёд, что она не держит равновесие и едва падает, но опирается о стену, бежит напролом и проскальзывает между живым боем и открывает дверь набегу.       — Мы уходим! Скорее!       Вокруг них, в уединении двух единомыслящих душ, царит полный хаос, который вовсе не мешает им открываться друг другу.