the telephone of mental help

      Это было в первую неделю после праздников: новогодние песни крутили в холлах супермаркетов, снег яро заметал следы от сапог в считанные секунды, солнце светило больше для вида, нежели действительно давало ощущение тепла в послепраздничные дни. Воспоминания о загадочном Ви еще жили в памяти Хосока, но уже не могли похвастаться первоначальной свежестью, отчасти из-за навалившихся в первые же дни дел.       О чем больше всего жалел Хосок, так это о том, что его подчиненным не удалось отдохнуть положенные им две недели; бедняги только позволили себе расслабиться, как волна звонков увеличилась вдвое. Страдающих не становилось меньше, и Хосока в прямом смысле убивало понимание безвыходности его положения. Он всего три месяца смотрит на других через плотное стекло кабинета начальника, но уже чувствует, что больше так не может. Он перестал понимать, где заканчивается граница работы и начинается граница личной жизни, он стал мешать сакраментально глубокое, касающееся только его одного, с публичным.       Когда он поднял голову, в дверях кабинета материализовался Чимин, держащийся одной рукой за ручку двери и всем телом наваливающийся на точку опоры. Все было как всегда: округленное лицо с выделяющимися кругами щек, чистая кожа, излучающая здоровье, карие глаза и неизменно пухлые губы, сомкнутые вместе так, что верхняя чуть прикрывала заботливо нижнюю. И хотя единственной переменой во внешнем облике парня были окрашенные в медный оттенок волосы, Хосок заметил недюжинную перемену во взгляде. Несмотря на то, что лицо его выражало спокойствие, умиротворенность и свежесть от отдыха, глаза его кричали о невероятной усталости. Хосок увидел это, как бы Чимин не старался спрятаться под привычной будничной маской офисного работника Пак Чимина. Люди, заключенные в этом офисе, словно свободолюбивые животные в клетке, старели быстрее и на лицо, и на ментальное здоровье. Ирония была в том, что они сами загнали себя в клетку чужой боли, потому что они единственные, кто не отворачивался от прокаженных с искалеченными душами; наоборот, они принимали их хрупкие сердца в собственные руки и всеми силами старались им помочь, даже если приходилось жертвовать собой.       Чимин был одним из тех людей, что не изменяли своему стилю и всегда придерживались одного канона в одежде. В его случае, на темных вещах стоял большой крест; вы никогда не увидите его в чем-то черном. Светлые пастельные оттенки и теплые тона сопутствовали ему даже в одеянии, так что Хосоку еще сложнее было принять унылое настроение друга, не вяжущееся с кардиганом в пол оттенка первых цветков василька и простой голубоватой футболкой.       Ничего не говоря, он лишь кивнул головой в сторону девушки, которую Хосок мог хорошо разглядеть со своего места, так как она сидела боком к его кабинету, и перегородка между ними отсутствовала. Она указала в воздухе на второй телефон; кажется, он звонил, но она не могла его принять из-за первой трубки у уха. Ее губы раскрывались в немом разговоре, но единственным, с кем она говорила, был человек на другом конце провода. Хосок все понял и кивнул сначала девушке, потом Чимину, и дверь закрылась, открывая вид на удаляющуюся спину парня.       Чимин не нуждался в пустых словах поддержки, Хосок знал это. Он не хотел отпускать друга, однако звонящий ждал, так что Чон сморгнул секундное сомнение и подушечкой тонкого указательного пальца принял звонок, позволяя себе громкую связь.       — Центр Психологической Помощи, здравствуйте, с вами-       — Дай угадаю, — с ноткой иронии и легким смешком в голосе его перебил юношеский голос, отдающий своеобразной хрипотцой. Хосок узнал звонящего. — Говорит Джей-Хоуп.       Оставшийся словно белой краской на стенах памяти Хосока голос трепетно колебал струнки его души, оживлял сознание и разбавлял серый, которым было покрыто все вокруг, различными оттенками цветовой гаммы. Поэтому Хосок не мог не улыбнуться, когда услышал Ви, что стал ему дорог как собеседник после единственного разговора. Возможно, втайне от себя, он хотел когда-нибудь снова поговорить с мальчишкой, чей неординарный ум и необычный склад мыслей граничил с приевшимися буднями, чтобы еще раз почувствовать радость жизни, бегущую по венам от ушной раковины и растекающуюся по всему телу; ту радость, которая есть в тебе ровно до того момента, пока ты не начинаешь понимать всю суть жизни, а главное, самостоятельности.       Снова столкнуться с Ви и его беседами обо всем на свете означало держать улыбку на губах до самого конца разговора, потому что то, о чем говорил Ви, было словно спасательной шлюпкой в безграничном океане отчаянности для Хосока; он очень ясно давал себе в этом отчет. Однако он не знал, как вести себя, когда за стеклом снуют от одного места к другому люди: он был у всех на виду, и вряд ли было бы нормальным улыбаться, разговаривая с человеком, желающим убить себя или, как минимум, страдающим невесть от чего.       — Ви, — его голос с потрохами выдавал его радость от звонка юноши. Он схватил трубку, выключая громкую связь, и отвернулся от обнажающих его стекол к широким окнам. Одна занавеска, будучи довольно тяжелой, выбилась из общего связанного золотистой шелковой лентой пучка и теперь закрывала половину вида на городскую магистраль, отчего полоски света растекались по ковролину в кабинете неравномерно, перебиваясь одна с другой. — Какой сюрприз.       — Не такой уж это и сюрприз. Целая неделя прошла, ты не скучал по мне?       Хосок ничего не ответил, только усмехнулся по-доброму, зная, что Ви услышит. Правда заключалась в этом смешке — он скучал, и Ви это понял. Он читал консультанта по психологической помощи как книгу через телефонный аппарат, даже ни разу не встречаясь с ним и не имея представления о его внешнем облике. Они читали друг друга по голосам; красная нить соединила их с первого разговора, и для каждого из них с каждым новым словом, смешком, молчанием между вопросом и ответом открывались новые грани друг друга. Хосок изучал Ви профессионально, уже имея на руках диплом о высшем образовании на факультете психологии; Ви, в свою очередь, изучал Хосока очень поверхностно, будто просто для себя. Он многое хотел найти в нем и не переставал искать от слова до слова.       Перелистывая бумаги, Чимин проходил мимо кабинета начальника, держа курс мимо него, на другую сторону от рабочего места, когда его внимание поглотила картина смущенно улыбающегося Хосока. Еще пару минут назад он был готов жалобно поскуливать на жизнь и работу, а теперь говорил по телефону и улыбался так беспечно, словно ребенок. Невольно открывшийся вид приковал внимание Чимина к себе, и он остановился, как вкопанный, неподалеку от кабинета, откуда открывалась хорошая видимость.       — Думаю, это и вправду хорошая идея, — ответил Ви после того, как Хосок озвучил ему одну из своих тысяч мыслей, роящихся в голове. — Но ты должен учитывать, что одни цветы любят солнце, а другие предпочитают темноту.       Хосок кивнул сам себе. Ручка бесцельно вертелась по одной траектории между пальцами блондина, пока все его внимание занимал Ви. Наверное, Хосок был нездорово помешан на нем или, скорее, на живом общении с ним. Ви знал, казалось, все на свете: он с легкостью говорил о посадке цветочных луковиц, готовке сырного хлеба и решении тригонометрических задач. Его занимала тема книг и художников, он больше склонялся к искусству, нежели к наукам, хотя изучал как одно, так и другое абсолютно беспрепятственно. С ним можно было поговорить обо всем, так что Хосок не сомневался, что его друзья, с которыми он общался, не страдали острой нехваткой общения по интересам, как страдал Хосок.       Когда блондин только хотел ответить своему собеседнику, Чимин появился перед его столом с бумагами в руках, требующий внимания к себе.       — Подожди секунду, Ви, — Хосок для вежливости закрыл трубку ладонью и обратил пристальный взгляд на вошедшего друга. — В чем дело? — выражение лица изменилось сразу же, стоило только Паку отвлечь его от разговора: уголки губ и глаз опустились, рассеивая всю радость по воздуху.       — Не хотел мешать, но, — он помахал листами в воздухе перед собой. Пока Хосок говорил прощальные слова незнакомцу из телефона, Чимин пристально изучал, как менялось выражение лица друга, когда он прижимал телефонную трубку к уху, будто не хотя расставаться с ней, до касания его кончиков пальцев к рабочим бумагам. Чимина поразила нежность, трепетность больше, окрашивающая лицо блондина в момент разговора с кем-то на другом конце, и его это насторожило.       Хосок забыл главное правило: нельзя привязываться к людям, находящимся на далеком от тебя расстоянии, потому что не столько разлука, сколько наличие их другой жизни там, в их родной среде обитания, может причинить недюжинную боль. Как никто другой, Чимин лучше всех знал, как тяжело Хосок из-за своей чувствительности и легкоранимой души переживает подобные случаи. Случившемуся однажды он не мог позволить случиться снова. Поэтому, когда трубка соприкоснулась с корпусом аппарата, Пак с нажимом расславил руки по краям хосокова стола.       — Чем, позволь спросить, ты здесь занимаешься? — в его голосе ноты грубости разбавлялись, словно кофе молоком, напоминанием о том, что Хосок все-таки был его близким другом и дорогим донсеном, так что позволять себе с ним излишней высокомерности было никак нельзя. — Правило, Хосок. Ты забываешься.       Чимин был прав: Хосок забывался. Он парил в голосе Ви, как в облаках, чувство легкости не покидало Чона, словно чужой голос наполнял его, как стакан, до краев, и ему это нравилось. Однажды ощутив всю прелесть общения, получив от него удовольствия больше, чем когда-либо знал, он уже не сможет отказаться от него. Он застрял в липкой паутине глубоких разговоров, ведь до Ви никто не мог дать ему того, чего искала его душа. Так что Хосок собирался бороться за свое право чувствовать.       — В чем, собственно, проблема? — он поднял спокойный взгляд на возвышающегося друга.       — Ты недостаточно мучаешься или как? Ему нельзя верить, он псих, — Чимин в порыве страсти спора эмоционально всплеснул руками, глаза его расширились и больше не казались такими уж и спокойными, как прежде; он отстаивал свою правоту. Весь цельный вид его пугал, отчего Хосок, боясь попасть под руку, откатился слегка назад от стола.       Лицо Чимина смягчилось, когда он заметил плещущееся в карих глазах напротив равнодушие. Почему Хосоку было наплевать, а Чимин пытался отстоять своего друга и уберечь от неприятностей? Они оба не знали ответ на этот вопрос. Старший опустил голову, побежденный, и неровно засмеялся скрипучим, действующим на нервы смехом.       — Ты все поймешь, но будет уже поздно, — полушепотом сказал он прежде, чем оставить Хосока.