the telephone of mental help

      Последующие дни — Хосок мог поклясться, что до самого начала марта — его занимали мысли о несуществующих проблемах, связанных с разговорами с Ви. Парень продолжал звонить по строгому расписанию: всего раз в неделю во вторник. Однако пунктуальность в днях не распространялась на пунктуальность во времени, потому что Ви никогда не звонил в какой-то определенный час; он мог позвонить утром, когда офис еще пустовал, мог до обеда, после и с такой же легкостью поздно вечером, зная, что Хосок задерживается допоздна. Каждый раз Ви приносил новые темы для разговора, и хотя Чона занимала такая переменчивость, он не мог отделаться от тревожного чувства, что, словно предупреждающим звоночком, эхом отдавалось в его подсознании.       Дело было в Чимине: парень не разговаривал с Хосоком с того самого дня, когда застал его беспечно болтающим по телефону с «психом». Единственные разговоры между ними, имеющие место быть, были короткими и только по делу. Он больше не спрашивал о сестре, не спрашивал, нравится ли Чону фасон его одежды, не приглашал после окончания рабочего дня на чашку кофе, и Хосока расстраивал диссонанс в их отношениях, потому что их необъявленная война была более чем бессмысленной, у нее не было настоящей проблемы.       На третьей неделе февраля погода выдалась необычайно теплой, особенно располагающей к прогулкам в легком пальто: ветер слегка покалывал щеки морозцем, напоминая о месяце, и деревья приятно шелестели редкими кронами. Хосок застал Чимина на улице за офисным зданием, где отдельно располагались в ряд беседки специально для обеденных перерывов и дневных разговоров. В одной из них Чимин сидел на краю скамьи, чтобы быть ближе к столику, одетый в однотонную толстовку и брюки по щиколотки мохерового покроя, причем капюшон был накинут на голову, так что выражение его лица было невозможно разглядеть. Хосок уже долгое время вынашивал план мирных переговоров с обиженным другом, и сейчас самое время начать наступление. Он глубоко вобрал в себя воздух и, кивнув правильности собственных действий, двинулся вперед по направлению к беседке.       Очевидно, Чимин не заметил инородного движения неподалеку от себя, а посему Хосок, остановившись вплотную у деревянного выступа, удивился безразличию друга, проявлявшемуся в продолжении им чтения журнала. Но, когда Хосок стал присаживаться напротив, Пак резко вздернул голову, и широко раскрытые глаза его выражали удивление и испуг, после чего он, видимо, поняв, кто находится рядом, стянул вниз за общий тонкий проводок наушники. Хосок чуть не выронил весь свой обед на себя от неожиданности и поторопился поставить все на твердую поверхность, дабы избежать встречи салата с недавно купленной шелковой рубашкой, что очень шла к его светлым волосам.       Они около двух минут сохраняли тишину и, казалось, вслушивались в шелест деревьев над их головами. Чимин закрыл журнал, убрав его в сторону, Хосок медленно помешивал кокосовую стружку в кофе, между тем исподлобья поглядывая на друга. Старший чувствовал пристальный взгляд на своей макушке, поэтому, зная, что блондин ни за что на свете не начнет примирительный разговор первый, начал его сам.       — Ты хочешь мне что-то сказать? — негромко произнес он, переведя взгляд от ровной поверхности стола на лицо напротив. Чимин с какой-то внутренней удовлетворенностью и спокойствием отметил, что Хосок совершенно не менялся на лицо, хотя и прошло уже около месяца. Это успокаивало — значит, они не успели запустить ссору.       — Мм, — Хосок шмыгнул носом, что заставило Чимина внутренне умилиться не только произошедшему, но и всему виду смущенного парня. Однако внешне он оставался сосредоточенным, полностью во внимании, несмотря на то, что больше всего сейчас хотелось смять чужие щеки. Оттягивая рукав рубашки вниз ближе к пальцам, Хосок, испытывая невероятный прилив смущения, подтолкнул пластиковый стаканчик с горячим напитком к Чимину, тем самым приятно удивив последнего. Все слова, что он должен был произнести в данный момент, Хосок постоянно прокручивал в голове, но теперь, сидя лицом к лицу с Чимином, глядя в его ореховые глаза (он чаще смотрел на свою еду), все они вылетели на воздух и успешно растворились в атмосфере. Он тихо выругался себе под нос, и Чимин, определенно точно что-то услышавший со стороны, насмешливо нахмурился.       — Что, прости? — его голос звенел смешками, словно новогодними бубенчиками, из-за чего Хосок с ног до головы покрылся ализариновыми красными* пятнами. Чимину нужно было как-то отплатить другу за переживания, однако кофе он принял, что и подтолкнуло Хосока к дальнейшим действиям.       — Слушай, — на выдохе произнес блондин. Его рукава рисковали порваться, если он и дальше намеревался тянуть их. — Я должен извиниться.       Чимин ничего не говорил, только осторожно делал короткие глотки любимого кофе и пристально смотрел на Хосока.       — Я… не должен был… пренебрегать… твоими словами, — казалось, Чон выдавливал слова из себя через силу, но Чимина не смутило, что его друг запинался через каждые два слова и мямлил, к тому же будучи действительно очень близким к порыву рубашки. Он только протянул руку и успокаивающе накрыл ею чужие тонкие пальцы, уголки губ его приподнялись в покровительственной улыбке.       — Все нормально, — частично солгал старший, прикрывая ложь улыбкой. Сначала его в самом деле захлестывала буря негативных эмоций в отношении Хосока, но по прошествии месяца эта буря отпускала его, и пустые переживания отходили на второй план, в чем он убеждался каждый раз, видя улыбку на лице блондина, когда он устраивал приемы по телефону своему странному и таинственному, не внушающему ни толики доверия Чимину, пациенту. — К тому же, я знаю, что ты до сих пор говоришь с ним.       По выражению лица Чимина было видно, что он, хоть и говорил серьезно, все равно не злился, и чем дольше Хосок смотрел в усмехающиеся глаза рыжеволосого, тем ощутимее становилось чувство легкости, наполняющее его и тем самым освобождающее от мук напряженной недосказанности между ними двумя.

* * *

      Прошло уже семь лет, как Хосок съехал с загородного дома родителей, и два года, как с общежития института, в котором учился, в просторную и светлую студию. Она размещалась в центре города на пятнадцатом этаже недавно достроенного дома и широкими окнами, что пару сантиметров «висели» от пола, выходила на городское шоссе, слева от которого возвышался музей мирового искусства со своими величественными колоннами и обрамленными золотом эркерами, а справа мирно расположился парк в соседстве с парковкой. Соседи его — парень и девушка, очевидно, тоже снимающие квартиру, дабы не тесниться в комнатке общежития (парень был студентом экономического факультета, а девушка училась в консерватории, из-за чего иногда ночью Хосок имел «удовольствие» просыпаться от звуков рояля), — дружелюбно относились к Чону и с каким-то странным рвением стремились поддерживать близкие отношения с соседом. Когда девушка, около двух часов ночи заводящая свою игру на режущем слух инструменте, затягивала концерт до раннего утра, ровно в шесть часов аккуратные женские кулачки тарабанили в хосокову дверь, и ему, сонному, приходилось на ощупь, чуть ли не в желеобразном состоянии, спускаться с подвесных ступенек лестницы и выслушивать горячие извинения миловидной на лицо соседки, очень напоминающей Хосоку сестру, вплоть до половины седьмого. Бывало, что она в качестве извинения приносила рисовые пирожки или оякодон на завтрак, но Хосок, хотя и принимал любую еду, лишь бы поскорей снова завалиться в кровать, не особо располагающе относящийся к японской кухне, нередко относил оякодон обратно соседу, когда девушка уже уходила. По тому, с каким счастливым и благодарным лицом парень принимал еду из рук старшего, было похоже на то, что Хосока соседка кормила чаще, чем собственного парня. А когда Хосок слёг с инфлюэнцей, девушка оставалась на весь день заботиться об одиноком Хосоке и даже ради этого пропускала занятия в консерватории.       В девять вечера холл здания пустовал, на этаже из всех светильников путь освещали два-три, и ковер в каком-то месте подло загнулся, из-за чего Хосок чуть не удостоился перелома руки, споткнувшись. С успехом добравшись до квартиры, Хосок тихо отпер дверь, также бесшумно вытащил ключ из замочной скважины, после устало выдыхая, и облегченно скинул пальто с плеч. Дома он посвящал себя отдыху и потому, по совету Ви, начал выращивать растения. Он обставил периметр первого этажа и весь второй небольшими фарфоровыми, глиняными и стеклянными горшками и вечерами возился в земле и с рассадой. Как и сказал Ви, возня с цветами помогала абстрагироваться от внешнего мира, проблем и уходить в себя; она служила неким способом самопознания. Хосок, правда, пока не открыл для себя ничего нового, но было приятно после тяжелого рабочего дня переключать внимание на подобные мелочи, да и воздух в комнате должен был становиться чище с появлением зеленых помощников.       Пока Хосок, закатав рукава, возился в земле, время от времени отвлекаясь на чашку чая, стрелки часов перевалили за одиннадцать, и девушка из соседней квартиры села на рояль. Поняв, что до его ушей доносится жалобный зов инструмента о помощи (хотя девушка играла более чем недурно), блондин будто очнулся и взглянул на часы, одолеваемый приступами скинуть рояль с окна. Продолжавшаяся около двух недель тишина теперь нарушалась звуками прикосновений пальцев к клавишам, говорившая, по крайней мере, о том, что соседке, видимо, нужно было разучивать новую композицию, потому что звучащей мелодии Чон раньше не слышал. Хосок уступчиво промолчал, так как не было абсолютно никакого желания вступать в полемику с эксцентричной девушкой, и отправился отмывать руки от оставшейся цветочной земли, когда телефон в общей комнате зазвонил, сливаясь с роялем. Не задумываясь о том, кому он мог понадобиться посреди ночи, Хосок ответил на звонок.       — Боже, — произнес знакомый голос. — Что за херня играет у тебя на фоне?       Это был Ви. Хосок, недоумевая, вознес трубку, внимательно посмотрел на нее, потом на обстановку перед собой, на расстеленные под горшками газеты, беспорядочно усыпанные землей, на холодный свет под высоким навесным потолком, и, убедившись, что он действительно находился в своем доме, еще раз недоверчиво осмотрел телефонную трубку, сжал ее и поднес к уху.       — Ви? — примерно так начинался каждый их разговор. Хосок никогда не был по-настоящему готов к звонку Ви, хотя наизусть знал его расписание; он каждый божий раз умирал внутри, когда в день икс раздавалась трель звонка в кабинете. — Что… почему ты звонишь мне домой? Как ты узнал этот номер?       В его голове было много вопросов, и, как всегда, все они были вызваны единственным человеком — Ви. Он заставлял Хосока много думать, и не имело значения, о каких вещах: неделю назад он дошел до того, что лежал на кровати и размышлял о древесной структуре, потому что Ви ненавязчиво вбил ему мысль о том, что дерево, в действительности, разрастается до такого состояния, что концы веток его уходят прямиком в небо, и мы, на самом деле, не можем объективно оценить их высоту и думаем, что она всего в пару метров. Теперь он звонил ему домой, и Хосок, прямо говоря, в немом охуе утирал руки полотенцем, стоя на перепутье между комнатой и кухней.       — О, я просто попал к одному из твоих консультантов и спросил тебя, а он сказал, что ты уже ушел, поэтому я попросил твой номер под предлогом того, что я твой супер сложный пациент, и у меня очень срочное дело к тебе, которое не требует отлагательств, — быстро и четко выговаривал Ви, в то время как Хосок с замиранием слушал поступающую информацию. — И он дал мне домашний, поэтому-то мы и разговариваем сейчас.       От незнания, что на это сказать, Чон просто согласно пожал плечами, держа глаза широко раскрытыми, все еще удивленный и до конца не понимающий, что ему говорят.       — Ну, и какое у тебя ко мне срочное дело? — он кинул испачканное полотенце в корзину с бельем.       — Просто, — начал парень, немного помолчав. — Ты знаешь, что в месте, где захоронена Терракотовая армия, лежит еще и тогдашний император?       Хосок быстро прикинул, к какому веку относилась Терракотовая армия.       — Ты имеешь в виду, Цинь Шихуанди? — он изогнул бровь так, будто собеседник мог его видеть и понять по выражению лица очевидность вещи, о которой ведется разговор.       — Точно! — громко крикнул Ви в трубку, и рояль за стеной затих. Время было только пятнадцать минут двенадцатого, чему Хосок удивился, ведь девушка всегда, если садилась за инструмент, мучила всех на три этажа вверх и вниз до самого утра. — Давай завтра встретимся. Больше заинтересованный странным необъяснимым затишьем девушки-музыканта Хосок не обратил должного внимания на просьбу Ви, тогда как сам много размышлял на эту тему по ночам, как раз-таки тогда, когда по его ушам долбили рояльные аккорды.       — Не сегодня, — небрежно бросил он. — Это так странно…       — Чего? — голос Ви выдавал его растерянность, и он не знал, как на такое реагировать, ведь он даже не думал о существующем варианте отказа. — Ну, я и не прошу сегодня, время-то… Просто уже три месяца почти прошло и, как бы, ну, пора, знаешь… Ты… ты не думал об этом? Я просто уверен, что физическая встреча пойдет нам на пользу и всякое такое, — мямлил Ви. В конечном итоге Хосок плюнул на девушку и попытался вникнуть в несвязные для него слова в трубке. У него ничего не получалось понять, и он только сильнее хмурился с каждым словом Ви.       — Прости, повтори еще раз, что ты сказал до этого, я отвлекся, — Хосок перебил уже перешедшую в нечленораздельную от волнения речь Ви. Парень тяжело вздохнул.       — Я предложил встречу.