Аркан

Чимин хороший, теплый и мягкий. Он сияет в свете ламп, когда его белая рубаха распахивается и плавно скользит вдоль тела. Хороший, теплый и мягкий. Чимин обнажен и мечется среди подушек, сжимая простыни. Его хриплые звуки становятся все выше и чаще. Хороший, теплый и мягкий. Чимин раскален. Его темные волосы разбросаны по матрасу. Он стонет. Он такой Хороший, теплый и мягкий. Даже внутри. Боже, внутри. Он хочет остаться внутри навечно. Хороший, теплый и мягкий. Чимин начинает кровоточить. Его нос, его глаза, его уши. Чимин истекает кровью. Нет, нет, нет. Пожалуйста, нет. — Ты разрушаешь меня, — стонет Чимин. — Ты плохой. Ты яд. Грудь Чимина начинает проваливаться внутрь, как если бы прогнила. Она покрывается вмятинами, и кости слабеют и ломаются. Пожалуйста, нет. Новенький. Отвратительный кусок дерьма. Новенький приходит и забирает Чимина прочь. Обнимает его, целует его. Из ран Чимина распускаются цветы. Кровь превращается в лепестки. Он сияет снова. Хороший, теплый и мягкий и такой далекий. ◆ ◇ ◆

Яркие и теплые рассветные лучи начинают пробиваться из-за поля, и Чонгук смотрит на них через забор поверх шелковой черной макушки Чимина. Ощущение того, как Чимин вырисовывает узоры на его груди своими нежными пальцами и дышит настолько близко, что Чонгук чувствует, как опускается и поднимается его грудь, так всеобъемлюще прекрасно, будто все это — сон, за который Чонгук не в силах удержаться. Нечто вроде предвкушения и головокружительной волны счастья заполняет его до краев, и он прижимает Чимина ближе, поглаживая рукой его спину. Вместе они смеются, когда живот Чонгука урчит под губами Чимина. Они натягивают одежду обратно, и секунду Чонгук наслаждается тем, как солнце греет Чимина и окружает его ореолом света. За завтраком Чонгук старается прятать улыбки, пока Чимин продолжает подтягивать рубаху выше к шее, чтобы скрыть разбросанные по ней круглые отметки. И Чимин совершенно конфузится, когда мимо с присвистом проходит Кинжал. Назвать ухмылку на лице Чонгука самодовольной было бы преуменьшением. Чимин заканчивает есть быстро. После того, как они убирают тарелки и теряются в лабиринте шатров, Чонгук предлагает вернуться в одну из их палаток и хорошенько поспать. — Нам нужно отдохнуть. — Он пытается придать своему тону обыденность, но убежден, что Чимин знает — они не смогут много отдыхать в дороге. — Да, согласен, но мне хотелось бы еще по-быстрому пройтись по шатрам и увидеть всех в последний раз. — Не будь дураком, Чимин, ты не можешь никому рассказать. Ты должен понимать это! — Чонгук вовсе не желает, чтобы его шепот прозвучал грубо или унизительно, но все же это оказывается так. Чимин не предпринимает ни единой попытки, чтобы спрятать обиду. — Да, я понимаю. Я не собирался никому объявлять об этом. Я просто думал… Я не знаю, я бы хотел пойти и увидеться с кем-нибудь. У меня хватит ума… Я… знаешь, это ведь не сродни тому, как если бы я пошел и раздал кучу открыток, на которых написано «Я буду скучать по тебе». — Извини. Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь догадался. И ты никогда не знаешь, что может случиться. Не исключено, что Юнги шпионит за всеми твоими разговорами через свой магический хрустальный шар. Он может сложить два и два вместе, если увидит, как ты подходишь к каждому без особой на то причины. — Чонгук шевелит пальцами, чтобы подчеркнуть свой насмешливый тон, но моментально осознает, что в очередной раз сказал неправильную вещь. — Не смейся над ним так. — Чимин скрещивает руки на груди и хмурит брови. Он старается говорить беспечно, но очевидно, что это его расстроило. Чонгук посчитал бы это прелестным, если бы не чувствовал себя так паршиво. — Я просто пошутил. Прости. — Нет, я знаю. Просто… не делай этого, ладно? Он хороший, даже если иногда переходит границы. Он все еще семья. Чонгук кивает. — Извини, я не хотел… — Я знаю, конечно. — Чимин чуть приподнимается на носочках, чтобы чмокнуть Чонгука в губы. — Я собираюсь увидеть всего парочку лиц и, может быть, выведу нескольких лошадей погулять. Скоро я приду спать. Чимин уходит прежде, чем Чонгук успевает ответить, и он знает, что тревожные беспокойные пузырьки в животе не утихнут, пока ему не удастся извиниться снова.

◆ ◇ ◆

Не зная, откуда начать, какое-то время Чимин бесцельно бродит среди шатров, пока не натыкается на Хосока. Тот стоит на тропинке перед палаткой, которую Чимин определяет как принадлежащую Тэхену. Вина все еще давит на плечи Чимина, и он подумывает окликнуть Хосока, но осознает, что Хосок может быть и против того, чтобы Тэхен узнал об его присутствии. Поэтому Чимин осторожно подходит к Хосоку и, как только ловит его взгляд, жестом предлагает прогуляться. Хосок подбегает к нему, и они начинают идти. — Ты говорил с ним после… эм, вчера? — пробует Чимин. — Нет. Я бы хотел сказать, что ему просто нужно немного личного пространства, но, если честно, я совершенно сбит с толку тем, как он себя вел, и немного злюсь, наверное, тоже. — Хосок посылает Чимину улыбку, но она выходит откровенно фальшивой. — Да. Это было довольно-таки странно. Я не знаю… Может быть, он просто беспокоился, что ты повредишь свою руку, или еще что-нибудь? Чимин замечает, как Хосок закатывает глаза, хотя тот и пытается спрятать это. — Да, — вздыхает он. — Даже если ты расстроен, ты должен поговорить с ним. Что-то не так. — А это не он должен поговорить со мной? Кто из нас здесь с угробленными руками? Разве это справедливо — почти не волноваться обо мне? Я проводил практически все свое время, беспокоясь за него и помогая ему. Чимин кивает и не знает, что сказать. — Извини, тебе наверняка не нужно все это дерьмо с самого утра. Спасибо за совет, Чимин. — Нет, ты прав, это не совсем, эм, справедливо. Но все же, я знаю, что тебе на него не все равно, и я не думаю, что он сам придет к тебе, поэтому ты должен сделать первый шаг, если хочешь все это разрулить. — Они сделали небольшой круг по лагерю и почти вернулись к палатке Тэхена. В этот раз улыбка Хосока гораздо меньше, однако в разы искреннее. — Да. Да, я сделаю это. Спасибо, Чимин. Хосок делает движение, как будто собирается хлопнуть его по спине, и Чимин старается проигнорировать неловкость, с которой Хосок прячет свои руки за спину. Чимин улыбается ему и смотрит, как он подходит к палатке Тэхена и зовет его по имени. После этого Чимин говорит себе, что бродит без какой-либо цели, но когда оказывается перед единственным черным шатром в лагере, то не стесняется пройти прямо сквозь его переднюю полу. — Уходи, — раздается хриплый голос Юнги со стороны его огороженной спальни. Юнги снова пьет, и Чимин вздыхает, глядя на фляжку, валяющуюся в грязи у стола. Он подбирает ее и отбрасывает к завешанным тканью сундукам у стенки шатра. — Юнги, выйди сюда, пожалуйста. — Чимин садится на стол и начинает выжидательно барабанить пальцами. Он может слышать, как Юнги бормочет себе под нос ругательства и как шуршит надеваемая им одежда. — Что тебе нужно? — Юнги выглядывает из-за шторы. — Не знаю, я просто подумал, что мы сможем поговорить? — Чимин улыбается, нетронутый одинаково угрюмым выражением лица Юнги. — Проваливай. Иди поговори со своим ублюдочным дружком. Чимин начинает сердиться. — Юнги, я знаю, что ты любишь строить из себя вечно недовольную сволочь, но я не думаю, что тебе удастся спугнуть меня, как ты делаешь со всеми остальными. — Чимин слишком поздно понимает, что это не та вещь, которую следует говорить утром накануне его ухода, но слова уже не вернуть назад. Юнги чуть дергается, как будто знает, но затем сжимает свою переносицу, и Чимин списывает все на начало похмелья. Он не ожидает того, что говорит Юнги дальше. — Почему ты все время играешь в игры? — Что? — Ты не позволишь мне «спугнуть» тебя? Но ты же никогда не давал мне того, чего я хочу, разве не так? — Юнги… — Не надо. Мать твою, ты чертовски жесток, ты знаешь об этом? Я не хочу сейчас разбираться со всем этим. — Взгляд Юнги равным образом полон боли и ненависти, хотя Чимин вовсе не уверен, направлена эта ненависть на него или на самого Юнги. — Разве моей дружбы недостаточно… — Ты знаешь, что нет. Хватит прикидываться. Ты дразнишь… — Когда я дразнил тебя? Когда я заставлял тебя думать, что я хотел больше, нежели чем… — Чимин чувствует, как жгучая злость разгорается внутри. — Дело не в том, чего ты хочешь! А в том, что ты знаешь, чего хочу я… — То есть мои чувства не имеют значения в… — Я должен считаться с твоими чувствами, когда ты даже не задумываешься о моих? — Хватит, я не хочу с тобой ссориться. — Почему нет? — Резкость, с которой Юнги спрашивает это, заставляет Чимина отойти назад. — Потому что я… — Чимин не может сказать, почему нет. Чимин не может сказать: «потому что я не хочу, чтобы наш последний разговор был ссорой». Но нечто внутри Чимина подсказывает ему, что Юнги знает. Точно как и говорил Чонгук. — Это не важно, я оставлю тебя одного, если ты этого хочешь. Чимин поднимается и уходит прочь, не дожидаясь ответа Юнги. Оставив шатер в нескольких шагах позади, он останавливается и подумывает вернуться и обнять Юнги на прощание, но тогда все стало бы слишком очевидно. Он не выдаст тебя, даже если знает, думает Чимин, потому что ему не все равно, и несмотря ни на что, он не сделает тебе больно.

◆ ◇ ◆

Никто не догадывается, что должно произойти, и ночное шоу заканчивается без помех, после чего Чимин отводит лошадей обратно в их палатку. Он выжидает, когда большинство артистов, смеясь и крича, пройдут мимо временного стойла, и тогда не выдерживает. Он прислоняется головой к первой лошади, которую получил, когда только присоединился к цирку — небольшая коричневая кобыла, всегда бывшая тихой и покладистой — и начинает плакать. — Я вернусь к вам, обещаю. Однажды я увижу вас снова, а до этого вам нужно только хорошо себя вести. Я уверен, что Намджун позаботится о вас, пока меня не будет. Он говорит себе оставить где-нибудь записку для Намджуна и немного пытается взять себя в руки. Ему удается не разрыдаться, но слезы все еще текут из глаз, пока он подходит к каждой лошади, целует их морды и гладит гривы. Когда он оказывается рядом с последним пополнением семейства, жеребец негромко ржет. — Ты скоро станешь взрослым. Будь хорошим. Чонгук ждет его в палатке. Он обнимает плачущего Чимина, и они лежат вместе, дожидаясь, пока голоса их пьяных коллег не затихнут в их шатрах. После последнего призрачного шума проходит час, когда Чонгук садится на раскладушке. — Ты готов? — шепчет он. Чимин уверен, что не готов, но прямо рядом со страхом и грустью в его груди бурлит надежда на счастливые дни, спасение и приключения. Он ждет Чонгука в палатке, чтобы бесшумно вынести сумки и погрузить их на мопед. Чимин пытается написать короткое сообщение, чтобы кто-то его нашел, но все, о чем он может думать — это то, что все однажды выберутся отсюда, поэтому к возвращению Чонгука страница все еще пуста. В конце концов он корябает быстрое «Я буду скучать, берегите себя» и оставляет записку прикрепленной к шнурку, на котором раньше висели его плакаты и несколько редких полароидных фото. Тогда он берет Чонгука за руку, и они переплетают пальцы. Оттащив мопед вниз по грязной дороге, которая соединяется с шоссе, на достаточное расстояние, чтобы шатры пропали из виду, они взбираются на него. Когда Чимин садится на заднее сиденье, крепко обхватив руками талию Чонгука и прижавшись головой, защищенной шлемом, к его спине, он чувствует, как весь страх улетучивается прочь, и сердце заходится от волнения. Оживший мопед бешено вибрирует меж его бедер. Он улыбается сам себе, так широко, что становится почти больно. Из-за восторга он не сразу замечает, что Чонгук окаменел, а мопед так и не сдвинулся с места. Чимин поднимает голову, чтобы крикнуть, в чем дело, однако вместо этого чуть было не сваливается с мопеда от испуга. В пятидесяти шагах впереди, освещаемый лучом фары, стоит Сокджин. Он никогда не казался Чимину таким высоким или таким устрашающим, каким кажется сейчас, стоя прямо перед ними. Чимин не уверен, но может различить грузные фигуры в темноте за пределами круга света. Он хочет сказать Чонгуку, чтобы тот давил на газ, просто переехал хозяина цирка, но двигатель глохнет, и вместе с ним гаснет свет. В воцарившейся тишине Чимин слышит, как Сокджин шагает к мопеду. Ни Чонгук, ни Чимин не слезают с него, и когда Сокджин наконец подходит ближе, он кладет ладони на руль и наваливается вперед, чтобы посмотреть на них обоих. Неожиданное потрясение отступает, давая дорогу медленно подползающему ужасу. — Я хотел бы, чтобы вы оба покинули мопед и последовали за мной, пожалуйста, — говорит Сокджин, будто настоящий джентльмен. Но Чимин достаточно умен, чтобы понять, что его вежливая просьба — это не то, от чего они могут отказаться. — Просто отпустите нас. Чимин убирает руки с Чонгука и может ощутить шок на своем собственном лице. Тогда шарканье подошв по грязи подтверждает его догадку. Сокджин привел с собой других, чтобы оставить их без путей к отступлению. — Вам следует пойти за мной по-хорошему. Вы оба заключили со мной контракт, и я готов, если это необходимо, применить силу, чтобы доставить вас обратно в лагерь. Пожалуйста, не усложняйте все больше, чем это требуется. — Сокджин отпускает руль и обходит их, направляясь в противоположную от шоссе сторону. Гигантские тени начинают казаться ближе, и Чимин с трудом успевает слезть с мопеда. Он идет рядом с Чонгуком вплотную, и весь обратный путь они спотыкаются друг об друга. Сокджин приводит их к своему личному шатру, придержав для них переднюю полу. Чимин ступает внутрь и обнаруживает, что шторы между кроватью и передней комнатой раздвинуты. Кроме груды подушек и одеял, ему удается различить одну из рук Намджуна, свесившуюся с края, а на одной из прикроватных тумбочек виднеется несколько почти растаявших свеч и нечто, что выглядит как поднос с блестящими стальными инструментами. Чимин отводит взгляд в попытке посмотреть куда угодно, но только не на сотню кукольных лиц, и в итоге пялится в пол, болезненно цепляясь за руку Чонгука. Сокджин встает перед ними, и его лицо выглядит таким же приятным, как и всегда. — Если вы двое были несчастливы, то почему просто не сказали об этом? На самом деле, не было никакой нужды совершать такие экстремальные поступки. — Пока он говорит, Чимин замечает, как другая рука Чонгука сжимается в кулак. — Мой дядя сможет выкупить нас. Вам будут полностью возмещены все убытки, просто отпустите нас. — Очевидно, что Чонгук усиленно пытается скрыть свои эмоции — для Чимина он прозвучал как испуганный ребенок. — Ты хотя бы представляешь, как много зрителей собирают выступления Чимина? — спокойно спрашивает Сокджин. Чонгук не находится, что ответить. — Чимин, дорогой, подойди сюда. — Сокджин подманивает его пальцем. Чонгук делает небольшой шаг вперед, закрывая Чимина собой. — Все нормально, — шепчет Чимин и сжимает его руку, прежде чем подойти к Сокджину. — У тебя есть что сказать в свое оправдание? Чимин закусывает губу и отрицательно трясет головой. — Чонгук, ты остаешься здесь вместе с Намджуном. А мы с Чимином ненадолго выйдем. Младший немедленно бросается вперед, явно не собираясь позволить Сокджину их разделить. У Чимина появляется скрытое подозрение, что что бы Сокджин ни планировал, для них обоих все станет в разы хуже, если Чонгук выкинет что-нибудь опрометчивое. — Куки, все хорошо. — Чимин подходит к нему и берет его за руки, затем обхватывает руками лицо, заставляя его отвести взгляд от Сокджина и посмотреть в свои глаза. — Я буду в порядке, просто подожди здесь немного, хорошо? Чимин целует его, и Чонгук не выражает согласия, но позволяет Чимину отойти и вернуться туда, где стоит Сокджин. Последний окольцовывает пальцами его запястье и скалит зубы. — Мы с тобой собираемся навестить нашего целителя и увидеть, сможет ли он догадаться о том, что случится дальше.

◆ ◇ ◆

В половину пятого утра, когда Юнги лежит поперек своей раскладушки, намереваясь допить оставшиеся полбутылки низкокачественного виски, рядом с его шатром раздается шорох. Он почти решает остаться там же, где и сейчас, пока пришедшая неприятность, какой бы она ни была, не отыщет секретную полу в его спальню, однако в этот момент сладкий голос зовет его по имени, и его вены покрываются льдом. Он как можно быстрее вваливается в переднюю часть шатра, хватая рубаху с вешалки, и принимается мучиться с пуговицами, на которых не хотят фокусироваться его глаза. Затем пробирается вперед и поднимает свой измученный взгляд, чтобы увидеть Сокджина, крепко держащего предплечье Чимина. Страх на лице Чимина прекрасно замаскирован, однако Юнги может видеть его следы в чужих обкусанных губах и распахнутых глазах. Сокджин тянет его вперед и оттаскивает кресло от стола. — Чимин, милый. Садись в кресло. — Голос Сокджина легкий, а выражение лица нетерпеливое, обрамленное предвкушением, какое испытывает ребенок в ожидании подарка. Чимин придвигается к сиденью ближе, но не садится сразу. — Почему мы пришли в этот… — Садись. Ты увидишь. — Отрывистый тон Сокджина служит границей его прежде учтивых манер. Чимин подчиняется и садится в кресло. — Оставайся там, Чимин. Не двигайся. — Чимин не отвечает, и Юнги берет облегчение за то, что Чимин не стал дерзить. — Юнги? — Да? Сокджин поднимает бровь, призывая его вспомнить те инструкции, которые оставил ему в прошлую ночь. — Да, господин? — Снимай свою одежду. Волна страха накатывает на Юнги. Он уже знал, что все, что Сокджин собирается попросить у него, будет невыносимо, но не чувствовал такой острой тревоги вплоть до этого момента. — Что? Сокджин подходит ближе, обхватывает своими мягкими ладонями шею Юнги и наклоняется вперед. Он шепчет слишком тихо, чтобы Чимин смог расслышать его слова. — Юнги, дорогой, разве ты не помнишь, когда я сказал, что в тебе нет ни одной части, которая не принадлежит мне? — Юнги пробует вырваться из рук, поглаживающих заднюю сторону его шеи, но захват Сокджина усиливается. — Сейчас мы будем играть в игру, и я говорю тебе это, потому что, думаю, справедливо, если ты будешь знать правила, по которым мы играем. Все случаи твоего неповиновения будут повешены на Чимина, это ясно? Именно он будет наказан за попытку нарушить мои правила, запомнил? Юнги кивает и начинает дрожать всем телом. Сокджин с силой дает ему пощечину, но он не чувствует жжение так остро, как чувствует вздох Чимина — словно кинжал в боку. — Я не слышу тебя, это ясно? — Да, господин. Совершенно ясно. Сокджин отступает назад, и его похотливые глаза блуждают по телу Юнги. — Раздевайся. Юнги скидывает свою полурасстегнутую рубаху и сосредотачивается на шорохе шифона, когда она плавно опускается на пол. Его руки ужасно трясутся, пока он расстегивает пуговицу и молнию на своих штанах. Чимин, пошатываясь, встает со своего кресла. — Я не знаю, чем вы оба сейчас занимаетесь, но я… Сокджин прерывает его темным взглядом. — Чимин. Мой сладкий. Это твое последнее предупреждение. Ты будешь сидеть в своем кресле и смотреть, иначе я приколочу тебя к нему. Чимин падает в кресло, будто его колени внезапно отказали. На мгновение в шатре воцаряется тяжелое молчание. Чимин отводит взгляд, и его глаза умоляюще останавливаются на Юнги. Но Юнги отворачивается. Он ловит свое отражение в зеркале по левую сторону от Чимина. Его худой торс испещрен шрамами и чернилами. Его кости бросают тени на кожу даже под тусклым светом. Он не в силах встретиться со своими собственными глазами в зеркале; он лишь всматривается в черный контур дракона, берущего свое начало у тазобедренной косточки и протягивающегося до ребер слева. Он вышагивает из штанов и пытается придать устойчивость ногам. — Полностью. — Голос Сокджина рассекает его поперек. Юнги почти умоляет, почти спорит, но вспоминает правила и выполняет то, что ему сказано. Он может чувствовать жар смущения на своих щеках и под глазами. Он надеется, что Чимин не сильно уделяет этому внимание. Он цепляет большими пальцами свое нижнее белье, и как только вещь оказывается на полу, складывает руки перед собой. Сокджин обходит кругом, так что теперь находится позади Юнги, и волна страха, раскачивающая его тело, принимает гигантские размеры. Сокджин хватает руки Юнги и разводит их в стороны, раскрывая его. Юнги потупляет взгляд в пол и безмолвно просит землю разверзнуться и утащить его, уничтоженного и забытого. Сокджин отпускает его руки и проводит своими длинными пальцами через его живот и вниз по спине. Инстинкты Юнги вступают в бой, и он бросается вперед, пытаясь убежать, однако Сокджин заключает его в клетку своих рук. — Как ты считаешь, что Чимин думает о тебе прямо сейчас? — Губы Сокджина на ухе Юнги, и он всеми силами старается увернуться. Он не желает плакать, но когда его взгляд падает на Чимина в кресле, Юнги не выдерживает. Прозрачные слезы льются вниз по его лицу, прожигая дорожки на щеках, прежде чем упасть. Глаза Юнги закрываются, и он пытается дышать ровно. Сущее унижение режет его изнутри, накатывая горячими и холодными волнами, и он дрожит и полыхает красным. — Открой глаза и посмотри в зеркало. То, что Юнги находит в ледяном отражении, словно кирпич ударяет его по лицу. Вместо Сокджина позади него стоит Чимин. Руки Чимина гладят его отмеченную кожу. Губы Чимина целуют его шею. Улыбка Чимина такая ласковая. Но Чимин все еще в кресле. Он напоминает себе об этом, потому что даже если фигура позади Юнги в зеркале нужного роста, он физически может чувствовать, что тело за его спиной слишком высокое, чтобы принадлежать Чимину. Однако голос, шепчущий ему — это голос Чимина. — Поверни голову. Поцелуй меня. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Юнги не поворачивает голову добровольно, но не сопротивляется, когда нежные пальцы ложатся на его подбородок и тянут его лицо вправо. Он все еще плачет, но может различить мягкие черные волосы, пухлые губы и улыбающиеся глаза, прежде чем закрывает свои собственные и позволяет себя поцеловать. Он срывается. Его мозг позволяет ему поверить, что это Чимин, и его губы ищут те, о которых он так долго мечтал. Он ощущает, как желание хватает его за горло и сжимает. Он позволяет слишком большим рукам толкнуть его плечи и утопить в грязи. Их губы разделяются, но он продолжает держать глаза закрытыми и позволяет себя одурачить. Он тянется вперед и опирается на ладони для поддержки. — Взгляни в зеркало, Юнги. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Боковым зрением Юнги видит силуэт в кресле, но его мозг не позволяет осознать это полностью. Его глаза остаются приклеенными к зеркалу и отражению Чимина позади него. Чимин скользит руками вниз по его дрожащей спине, Чимин прижимается в ласковых поцелуях к его плечам, к его позвоночнику, к его пояснице, и углубляется ниже. Чимин, Чимин, Чимин. Чем больше он отдается иллюзии, тем больше утихает отвращение в его животе. Впрочем, напряжение не торопится уходить, потому что где-то внутри он все еще помнит. Какая-то часть его сознания все еще пытается выкрикнуть правду всему остальному. Если он подумает о человеке в кресле, он разобьется на куски. Пальцы, которые не должны трогать его вот так в местах, которые он хочет спрятать. Он содрогается. Он пытается не издавать никаких звуков. Он пытается перестать плакать. Его тело не расслабится, не примет этого. Его глаза зажмурены. Он все еще плачет. — Посмотри в зеркало. Юнги открывает глаза и видит, как отражение позади него сладко улыбается. Он стонет, отнюдь не желая этого, и от его живота начинает расползаться желчь. Он позволяет векам упасть, и металлическое гудение заполняет его череп, а кожа становится холодной и абсолютно онемелой. Он чувствует, что происходит с ним, но не осознает этого, как если бы мозг отказался регистрировать ощущения. Плач будто когтями прорывает себе путь из его горла. Его голова падает на землю, и грязь цепляется к лицу там, где влажные следы слез покрывают кожу. Рука в его волосах тянет его голову вверх. Губы рядом с ухом шепчут слова такие сладкие, слова, которые Юнги хотел услышать так отчаянно. — Я люблю тебя, Юнги. — Чимин. Глаза Юнги распахиваются как раз вовремя, чтобы увидеть, как рука Чимина сильнее впивается в ручку его кресла. Он сидит, отвернувшись и зажмурив глаза. Его дрожи достаточно, чтобы заставить дерево кресла тихо скулить. — Ты такой красивый, Юнги. Такой умный. Умный. Не Чимин. Это мог быть только Сокджин и его мерзкая очарованность сознанием и натурой Юнги. Образ в зеркале видоизменяется, и Юнги не выдерживает. Он превращается в безвольного, пустого и холодного. Когда Сокджин заканчивает, тело Юнги обрушивается в грязь. Он зарывается ногтями в землю и смеется, ведь если он будет рыть достаточно долго, то, возможно, сумеет похоронить себя заживо. Может быть, Чимин, настоящий Чимин, сможет помочь. Он лежит, и весь мир сгущается вокруг него. Сокджин облачается в свою одежду и бросает что-то в грязь рядом с Юнги. Затем беспечно подходит к Чимину и берет того за подбородок, шепчет ему что-то и удаляется с отвратительной ухмылкой. Юнги лишь продолжает скрести землю пальцами, не двигая больше никакой частью тела. Это кажется неожиданным и резким, будто эхо от пощечины, когда две ладони обхватывают его лицо, и подлинный голос шепчет сквозь слезы: — Ты в порядке? Юнги, ты можешь меня слышать? Юнги вырывает голову из рук Чимина и прижимает свои конечности к себе, превращаясь в дрожащий рыдающий комок. Он не слышит скольжение ткани по дереву, когда Чимин сдирает со стола скатерть, но дрожит сильнее, когда ощущает ее на своей замерзшей обнаженной коже. Он чувствует одну руку Чимина, которая подтыкает ткань вокруг его тела, и затем давление обеих, пытающихся придать ему вертикальное положение. Он слишком опустошен, чтобы сопротивляться, поэтому позволяет поднять свое свернувшееся в клубок тело и посадить себя, но склоняет голову ниже, чтобы его лицо было спрятано в коленях. Тихий всхлип Чимина вызывает у него желание продолжать сжиматься, пока он не пройдет прямо сквозь себя и не развалится на части. Чимин шевелится снова, плотнее оборачивая Юнги в ткань, а затем пытается дотянуться между руками Юнги и приподнять его голову. — Выметайся. — Юнги давится рыданием, и слова выходят практически невразумительными. Он еще крепче цепляется за свои собственные кости. — Убери от меня свои руки. Выметайся. — Я не собираюсь уходить. Чимин накрывает ладонями руки Юнги и принимается успокаивающе вырисовывать большими пальцами круги, которые вызывают у него тошноту. Он делает несколько глубоких вдохов и смотрит прямо Чимину в лицо. — Выметайся, и если ты еще когда-нибудь заговоришь со мной снова, я выдавлю твои глаза к черту. Это наконец заставляет Чимина уронить руки и отклониться назад. — Юнги, почему ты позволил ему сделать это? Почему… Юнги взрывается. — Разве ты не слышал меня, тупой деревенский пацан? Я сказал тебе валить. Почему я позволил ему? — Юнги думает о моменте, когда он позвал Чимина по имени и увидел только, как тот зажмурился сильнее. — Почему ты не попытался остановить его, а? Убирайся из моего шатра и оставайся от меня как можно дальше, потому что, гребанному Богу клянусь, я возьму канат и повешу тебя на чертовом дереве, если мне еще хотя бы раз придется посмотреть на тебя. Юнги поднимается на ноги, и физическая боль пронзает его новым приступом агонии. Он оставляет Чимина стоять на коленях в грязи. Хромая, Юнги останавливается и пробует поднять свою одежду с земли, однако желудок чуть было не выворачивает наизнанку, стоит ему наклониться вниз. Поэтому он оставляет ее и возвращается в свою спальню, где медленно ложится на раскладушку, как можно глубже топя лицо в тонкой подушке, и кричит. Он упорно прижимает лицо к ткани, пока инстинкты не пересиливают его желание задохнуться. Тогда он смотрит на полотняную стену рядом и опустошает голову, концентрируясь лишь на зыбкой ткани. Юнги лежит так долгое время. В какой-то момент входит Намджун, и когда он тянется к Юнги, чтобы привлечь его внимание, Юнги отдергивается так быстро, как отдернулся бы от раскаленного утюга. Он открывает рот, готовясь закричать, но чуть успокаивается, когда понимает, что перед ним Намджун. На стуле неподалеку появляются одежда и миска, полная теплой воды, наряду с едой и питьевой водой на сундуке рядом с раскладушкой. Намджун строчит в своем блокноте. — Что случилось? Юнги переворачивается на другой бок, чтобы не смотреть в его глаза. — Судя по всему, ты уже в курсе. Он слышит, как Намджун царапает ответ, однако не испытывает большого желания читать написанное, что бы там ни было. — Я хочу побыть один, — тихо говорит он. На секунду кажется, что Намджун соглашается с этим и решает уйти, но затем Юнги чувствует, как скатерть скользит прочь. Его пальцы хватают ее и держат крепко. Когда он говорит, его голос в разы громче и злее, чем ему бы хотелось: — Что, по-твоему, ты делаешь? — Юнги выгибает шею, чтобы бросить взгляд на Намджуна, но смягчается, когда видит, что тот держит край одеяла Юнги в одной руке, а выражение его лица выглядит как самый болезненный вид сочувствия. Из его положения с трудом можно прочитать страницу блокнота, который Намджун положил на собственные колени, но Юнги удается различить «нужно вымыться». Он разжимает кулак и останавливает руку Намджуна, желающего накрыть его одеялом. Повисает пауза, пока они смотрят друг на друга, и Юнги понимает Намджуна гораздо глубже, чем когда-либо прежде. — Мне не нужно, чтобы кто-то заботился обо мне. — Несмотря на свои слова, Юнги старается прозвучать благодарно. Намджун подтягивает одеяло Юнги до пояса и слегка подтыкает его вокруг. Они встречаются глазами, и через мгновение Намджун выводит что-то новое. Его взгляд непреклонен, когда он снова поднимает его. Он твердо указывает пальцем на воду и одежду на стуле, затем на еду, и наконец протягивает блокнот. — Нужно вымыться и поесть. Это поможет. Намджун уже в нескольких шагах к выходу, когда слышит скрип раскладушки и приглушенный звук плача, который Юнги пытается спрятать за одеялом, кусая свой кулак. На секунду Намджун задумывается и тогда выходит сквозь полу шатра. Мгновение спустя он возвращается с маленькой бутылочкой ликера, которую вручает Юнги. Проходит несколько глотков и продолжительная тишина, прежде чем Юнги позволяет Намджуну стянуть скатерть. Мимолетная мысль о том, что у него не осталось никакого чувства собственного достоинства, чтобы прятать его за тканью, заставляет Юнги разжать пальцы. Он делает большой глоток алкоголя, прежде чем позволяет Намджуну подойти ближе вместе с теплой чистой одеждой. Это унизительно и больно, но Намджун, судя по всему, в точности знает, что нужно делать, и это не занимает много времени. Юнги старается не смотреть на цвет воды в чаше, пока ест пищу, принесенную Намджуном. Последний выходит, чтобы опустошить ее, и только тогда до Юнги доходит, что он не смог бы принести и миску, и еду в одиночку. Соблазн спросить исчезает сразу же, потому что он знает, что ответом будет Чимин. Вернувшись, Намджун садится на стул. Одна из его рук сжата в кулак, и он смотрит на нее долгое время. В конце концов Юнги спрашивает, что в ней. Его пальцы разжимаются и являют пару стеклянных кукольных глаз, все еще немного грязных после того, как были подобраны с земли.

◆ ◇ ◆

Сокджин возвращается в свой шатер, напевая что-то себе под нос и улыбаясь. Он заходит внутрь и обнаруживает Чонгука рядом со своим туалетным столиком, играющего с куклой, прислоненной к зеркалу. На кровати лежит Намджун, туго завернутый в свое любимое одеяло. — Когда вы собираетесь приделать ей глаза? — спрашивает Чонгук, даже не повернувшись, чтобы взглянуть на Сокджина. Вместо ответа Сокджин подкрадывается сзади, берет плечи Чонгука в свои руки и начинает их нежно массировать. Их глаза встречаются в стекле, и зерно страха, которое он видит в лице Чонгука, посылает по его телу мурашки удовольствия и азарта. Чонгук стряхивает чужие руки и встает. Он подходит к граммофону и крутит ручку, после чего начинает вглядываться в кукол, висящих вокруг него. — Вы купили их, сделали или что? — Нервное напряжение охватывает Чонгука, и он пытается не размышлять о том, что Сокджин может сделать с ним за попытку разорвать контракт и сбежать. Ответные молчание и улыбка впитываются в его кожу и щекочут нервы. Наконец он набирается смелости, чтобы спросить то, что действительно желает знать. — Чимин все еще разговаривает с Юнги? Или он пошел покормить лошадей? — Чонгук всеми силами старается не прислушиваться к подлинной тревоге в его голове, которая хочет спросить, не сделал ли Сокджин с ним что-нибудь ужасное. Тот откидывается на своем лежаке и сурово смотрит на Чонгука. С минуту глаза Сокджина блуждают по его телу, и Чонгук нервно облизывает губы, словно собираясь что-то сказать. Однако прежде, чем он успевает произнести хоть слово, Сокджин наконец отвечает. — Дорогой, мне хотелось бы, чтобы ты сел здесь, рядом со мной, и мы немного поговорили, — указывает он на место между своими ногами. Дядино лицо резко всплывает у Чонгука в памяти, но он подходит и садится на лежак, оставляя немного пространства между собой и Сокджином. — Ты же знаешь, что сделал кое-что плохое, не так ли? Тон его голоса заставляет Чонгука почувствовать себя ребенком, которого отчитывают, словно вскоре он получит удар по запястью. Он мрачно кивает, стараясь показать, что глубоко раскаивается. Сокджин ухмыляется и тянется к графину на столе рядом. Он наполняет два бокала вином и вручает один Чонгуку. Подумав, что легкий напиток сможет немного его успокоить, Чонгук принимает бокал и делает большой глоток. Вино кажется холодным, пока он не проглатывает его, и странное тепло окутывает горло. — Чонгук, ты заключил со мной контракт, что сделал и Чимин. Сейчас я пытаюсь понять, почему вы просто не пришли ко мне, если у вас появились проблемы? Разве ты не умолял меня нанять тебя? Чонгук не уверен, что сказать в свое объяснение. Он умолял о работе здесь, и даже не подумал бы о побеге, не будь это для Чимина; однако что-то в нем желает защитить Чимина от Сокджина. И тут в его голове возникает другое оправдание. — Да, я просто не хотел жаловаться вам на что-то, потому что я новенький, и говорить плохо о другом члене труппы казалось не очень хорошей идеей. — О? Другой работник доставлял тебе неприятности? — Ну… На самом деле, я не хочу… — Он умолкает, гордясь тем, каким невинным себя выставляет. — Милый, ты можешь рассказать мне все что угодно. Кто досаждал тебе? — Сокджин вытягивает одну руку и берет Чонгука за подбородок, принимаясь чуть поглаживать его щеку. — Эм… Ну, вы наверняка заметили, что у Юнги есть что-то к Чимину, и я… ну, честно говоря, мы с Чимином сблизились. Судя по всему, Юнги это не очень понравилось. — И из-за него ты почувствовал себя в опасности? — В голосе Сокджина звучит искренняя забота, и Чонгук немного удивлен это обнаружить. Он делает еще один глоток вина и несколько раз кивает. Сокджин успокаивающе перемещает руку ему на плечо, и Чонгук осознает, что тянется к прикосновению. — Я думаю, все это было потому что я чувствовал, что мне нужно защитить Чимина, понимаете? Сокджин кивает и разводит руки в неуловимом приглашении. Даже не замечая этого, Чонгук придвигается ближе и снова глотает вина. — Любовь заставляет людей идти на безумные вещи. — Сокджин отставляет бокал вина и затем твердо накрывает руками плечи Чонгука. Пальцами он массирует напряженные узлы мышц, пока Чонгук чуть прогибается под его прикосновением. Тогда Сокджин притягивает его ближе и поворачивает лицом в противоположную сторону. — Ммммм, — мычит Чонгук и позволяет векам опуститься. Бокал в его руке падает, и то, что осталось от вина, расплескивается по одному из прекрасных ковров внизу. Чонгук удивляется, как его пальцы настолько ослабли, что позволили ему сделать это. Он пробует извиниться и наклониться за бокалом, но обнаруживает, что валится назад на твердую грудь Сокджина. Он настораживается, понимая, что не в силах говорить, и пошевелить хотя бы одной частью тела становится невыносимо сложно. — Полагаю, мне следовало сказать тебе, что это вино немного сильнее, чем ты мог ожидать. Опять же, полагаю, что тебе тоже следовало кое-что сказать мне. Он может слышать в тоне Сокджина то, чего не было там прежде — некую острую грань, которая была скрыта. Это нельзя назвать гневом или агрессией, скорее легкой колкостью. Сокджин подтягивает его выше, так что голова Чонгука падает ему на плечо. Даже поднять глаза, чтобы заглянуть Сокджину в лицо, требует значительных усилий. Чонгук так близко к пугающей красивой улыбке, что это слегка шокирует его. — Представляю твое удивление сейчас, но, дорогой, ты же должен был знать, что будешь наказан за свой проступок? Сокджин обхватывает своей большой ладонью горло Чонгука, и пальцы остро впиваются в его щеку и челюсть, когда он прижимает свои губы к его уху. Чонгук с трудом дышит; все его конечности словно налились свинцом, слишком тяжелые, чтобы ими пошевелить. — Если ты еще раз попытаешься разорвать свой контракт, если ты еще раз попытаешься украсть мою собственность, я сделаю с тобой вещи, от которых ты захочешь быть похороненным заживо. Невообразимые вещи. Глаза Чонгука широко раскрываются от ужаса, когда тонкий сверкающий объект возникает в поле его зрения. Это кинжал, такой чистый и яркий, что выглядит гибким, будто жидкость. Он может видеть, как другая рука Сокджина крепко обхватывает изящную филигранную рукоятку. Внутри себя он мечется и кричит, но его тело остается тяжелым и оцепенелым, и он не может издать ни звука. Сокджин целует его висок и очень медленно подносит кончик кинжала все ближе и ближе к правому глазу Чонгука. — Я знаю о тебе больше, чем ты можешь себе представить. Я знаю, каков ты внутри. — Сокджин делает резкий укол ножом, и если бы Чонгук мог двигаться, он бы дернулся. Кончик останавливается так близко к его глазу, что кажется, будто он может чувствовать его острие. Его веко невыносимо медленно, но закрывается, и тогда все сомнения, что нож на его коже, исчезают. — Я знаю, как сильно ты любишь симпатичные штучки. Я знаю, как сильно ты хочешь управлять. Ты хочешь обладать. Думаю, это своего рода прекрасно, ведь используй ты свои красивые глаза, чтобы прочитать контракт, который ты подписал, ты бы узнал, что все это, — он проводит плоской стороной ножа вниз по его щеке, его шее, его груди, его животу и к его паху, — мое. Давление ножа исчезает, и неизвестность выбивает Чонгука из колеи еще больше. Он хотел бы открыть глаза и посмотреть, где находится нож, но даже это кажется теперь невозможным. — Пока у меня еще есть все твое внимание, я хочу сказать, что неважно, взаправду или нет ты беспокоишься о Юнги, ты не должен. Ты не должен беспокоиться ни о ком здесь, потому что… — Следующие слова он проговаривает медленно и четко. — Ни один из них не сможет причинить тебе такую же боль, на какую способен я. Сокджин внимательно смотрит, подводя кинжал к левому глазу Чонгука. Он осторожничает, чтобы не войти слишком глубоко и не задеть мозг. Удовольствие пробирает его, когда одурманенное тело юноши умудряется слегка вздрогнуть. Сокджин проворачивает нож, и когда кровь начинает капать на его пепельную кожу, он наклоняется ближе, чтобы слизнуть ее. Второй глаз дает гораздо меньше реакции, и Сокджин разочарован, но не удивлен — он предполагал, что наркотики и боль приведут к потере сознания, но надеялся, что Чонгук продержится чуть дольше. Он мысленно отмечает, что в следующий раз следует лучше привязывать человека. Тогда Сокджин спихивает бессознательное тело с себя и смотрит, как оно сползает на пол. Нужно будет заставить Намджуна отнести паренька в санитарную палатку. Сокджин облизывает нож и откладывает его в сторону, чтобы почистить. С бокалом вина в руке он подходит к граммофону и ставит пластинку, после чего возвращается на лежак, откидывается назад и допивает свое вино.