Аркан

Его пальцы надежно покоятся меж пальцев Чонгука. Рядом с ними морские волны толкают и отпускают берег. За пенистыми белыми гребнями вода густого черного цвета. Небо усеяно облаками. Предчувствие беды дрейфует в его груди. Вдалеке, среди песка, он видит темные глыбы. В животе обрушивается холодный камень. Он высвобождает свою руку и ускоряет шаг. Оставляет Чонгука позади. Проходят часы, дни, годы. Глыбы так далеко. Потом нет. Его лошади. Опухшие и разлагающиеся. Личинки и птицы съедают их. Чонгук снова рядом. Ему не нужен Чонгук. Ему нужны его лошади. Он отпихивает Чонгука. Лошадь встает. Личинка вываливается из ее живота. Птицы разлетаются. У нее нет глаз. Она нападает. Чонгук под копытами. Качается, как волны, под кровавыми гребнями плоть. ◆ ◇ ◆

Поблагодарив Чимина, Хосок подходит к палатке Тэхена и зовет его по имени. Ступив внутрь, он с удивлением обнаруживает Тэхена все еще в кровати. Повернутый лицом в другую сторону, Тэхен внезапно натягивает одеяло на свою голову, и это напоминает Хосоку о вчерашнем дне, когда Тэхен вырвался из его рук. Он ощущает укол обиды и злости, и все, что он планировал сказать, улетучивается, заставляя его говорить бездумно: — Что я сделал? Почему ты так себя ведешь? — Если тон Хосока слегка капризный и раздраженный, это вовсе не из-за попытки сохранять спокойствие. Тэхен продолжает лежать, крепко вцепившись в одеяло поверх своей головы. — Я не уйду из этой палатки, пока ты не поговоришь со мной. Я на самом деле не могу понять, почему из всех других именно ты обращаешься со мной вот так. Ты и вправду считаешь меня таким отвратительным? Тэ? Он слышит тихое бормотание и пытается не закатить глаза, пытается быть понимающим. — Я не слышу, что ты говоришь. Тэхен говорит несколько громче, и Хосок вынужден напрячься, чтобы услышать его. — Не в этом дело, — произносит он. — Оставь меня одного, пожалуйста. — Серьезно? Тогда почему ты даже не смотришь на меня? А? — Растущая злость Хосока бросает его вперед, и он пробует стянуть одеяло вниз, однако Тэхен держит его железной хваткой. Он выкрикивает «нет» и сворачивается в клубок, пытаясь применить больше силы. Хосок сдается. — После всего… — Он замолкает, стараясь сделать глубокий вдох и немного утихомирить бушующий внутри огонь. Когда он начинает снова, его голос более ровный, хотя все еще отрывистый. — Я просто не понимаю. Хосок ждет хоть какого-то ответа и думает, что Тэхен, должно быть, дрожит под своим одеялом. — Разве ты не знаешь, каково мне из-за этого? Разве не можешь понять? Проходит минута, затем другая. — Ты был нужен мне. Ты и сейчас нужен мне. Я был рядом все то время, что ты нуждался во мне, и теперь ты собираешься просто лежать и игнорировать меня? Ты эгоистичный… Хосок обрывает себя прежде, чем переходит на настоящий крик, и бросается вон из палатки. Когда его шаги затихают, Тэхен начинает рыдать свободно и во весь голос. Отшвырнув одеяло прочь, он скатывается с кровати и принимается раскачиваться взад-вперед, пока пытается восстановить дыхание через текущий нос. Затем подползает к комоду, в котором держит все свои маски, и подтягивается вверх, чтобы достать до верхнего ящика. Он берет свою любимую маску, деревянную, которую Хосок отыскал в каком-то антикварном магазинчике. Маска вырезана так, чтобы нарочито выглядеть гротескной, и Хосок вручил ее ему со словами, что неважно, каким страшным считает себя Тэхен — эта маска в разы уродливее. Под черепом Тэхена крутится так много ненависти и отвращения к самому себе, что за разглядыванием маски он не замечает звуки шагов Хосока, возвращающегося обратно в его палатку. Точно так же, как и тем днем у него не было шанса остановить ребенка, сорвавшего его маску, сейчас у Тэхена нет шанса спрятать свое лицо прежде, чем Хосок ворвется внутрь, чтобы что-то прокричать. Голова Тэхена поворачивается на движение, и слова умирают на губах Хосока, когда их глаза встречаются. Это длится всего секунду, потому что потрясенный взгляд Хосока блуждает по всему безупречному лицу Тэхена. Сперва он выглядит полностью сбитым с толку, затем будто проблеск радости мелькает на его чертах, и в конце концов нечто вроде осознания поселяется там. Тэхен лишь оцепенело встает и ждет, сжимая деревянную маску до боли крепко. Хосок захлопывает рот, и Тэхен практически видит, как работает его мозг в попытке сложить кусочки вместе. Проходит напряженная минута, прежде чем Хосок поднимает свои все еще забинтованные руки и опускает на них взгляд. Когда он снова смотрит на Тэхена, его глаза влажные. — Ты… — голос срывается, но он продолжает, — сделал это? Внезапно Тэхен отчаянно желает сделать все что угодно, чтобы заставить Хосока понять. — Нет! Нет, пожалуйста. Я не знал, он не сказал мне, что будет… Он не объяснил этого мне. — Тэхен роняет маску, и впервые за очень долгое время он хватает кого-то, он хватает Хосока, чтобы тот не смог убежать. — Я только попросил исправить меня, и он сделал это, но он не сказал, что будет… Я не знал, и он не позволил бы мне вернуть все назад. Он сказал, что нет способа восстановить это, я пытался, клянусь, я пытался. Тэхен хочет продолжать говорить, пока боль на лице Хосока не уйдет, однако Хосок вырывается из его захвата, и Тэхен паникует и застывает снова. Он думает, что Хосок собирается сделать одно из двух. Либо он уйдет и больше никогда не заговорит с Тэхеном, либо потащит его в шатер Сокджина и сделает все возможное, чтобы вернуть прежнее положение вещей. Наступает хрупкий момент, когда Тэхен чувствует, что все важное для него рушится, и тогда Хосок говорит: — Почему ты вообще думал, что тебя нужно исправлять? Для Тэхена этот вопрос кажется совершенно глупым и в то же время совершенно неуместным, и он даже не может сформулировать ответ — это слишком очевидно. — Тэхен, ты же никогда не верил всему тому, что я говорил тебе? Внезапно все те разы, когда Хосок держал его, плачущего и задыхающегося, с трясущейся от боли грудью, все те разы, когда Хосок твердил ему, что он не противный, не испорченный и не урод, все те разы, когда Хосок старался излечить его изнутри вместо того, чтобы стереть его шрамы, — все это накрывает Тэхена с головой. — Извини. — Единственное, что приходит Тэхену в голову. Скудно, незначительно и во стольких смыслах недостаточно, однако это все, что у него есть. — Я не хочу, чтобы ты извинялся. — Хосок не уверен, чего хочет, потому что он разъярен, предан и его сердце разбито, однако он понимает и не может ненавидеть или винить Тэхена за его глупость. Хосок может ясно представить, каково это быть ребенком в инвалидной коляске, загнобленным, обсмеянным, запуганным и одиноким. Он может представить, каково это — чувствовать себя уродом. Он может представить отчаяние, которое ощущал тогда, и хуже, он может представить, как охотно он хотел сделать все что угодно для Ким Сокджина, человека, который пообещал излечить его. Он не задал ни одного вопроса, сказал лишь, что сделает все возможное, чтобы почувствовать себя нормальным, быть способным ходить, бегать и летать. — Чего ты хочешь? Как я могу сделать это… что мне нужно сделать? — Тэхен снова протягивает к Хосоку трясущиеся руки. — Ничего. Ты ничего не сделаешь. Следующие слова Тэхена похожи на безумную мольбу. — Пожалуйста, пожалуйста, все что ты хочешь, только скажи. Я верну все назад, пожалуйста. Хосок в очередной раз высвобождается из рук Тэхена, но вместо того, чтобы уйти, чего Тэхен, очевидно, и боится, Хосок садится на его кровать. Каким-то образом это успокаивает Тэхена, который стоит и выглядит наполовину испуганным и наполовину смирившимся с горем. — Иди сюда, Тэ. — Хосок склоняет голову в приглашающем жесте. Тэхен подбирается к кровати и садится, оставляя между ними толстую прослойку воздуха. — Что ты собираешься сделать? Хосок думает о некоторых вещах, которые он видел и слышал за все годы, проведенные с цирком. Он думает о рыдающем испуганном Тэхене, умоляющем «излечить» его, и о существе, которое потребовало бы столь гнусную цену взамен за подобного рода услуги. — Мы собираемся принять меры в отношении Сокджина.

◆ ◇ ◆

Чимин смотрит, как Юнги медленно идет в свою спальню. Почему ты не попытался остановить его? Эти слова глубоко вонзают свои острые края в грудь Чимина, и он старается успокоить себя, ведь попробуй он сделать что-нибудь, Сокджин заставил бы их обоих пожалеть об этом. Глаза Чимина падают на одежду Юнги, лежащую в грязи несколькими шагами дальше. Он смотрит на нее долгое время, пока его мозг продолжает метаться в попытке подумать о любой незначительной вещи, которая остановит его от размышлений о случившемся. В конце концов он подходит и поднимает одежду, складывает ее и кладет на сундук. Быстро промелькнувшая кровь на бледном бедре заставляет его остолбенеть, и тогда до него доходит, что в санитарной палатке должно быть что-нибудь полезное. Он идет так быстро, как только может, и даже не замечает Намджуна, пока высокий мужчина не хватает его за руку достаточно сильно, чтобы остановить. Намджун сможет помочь. Юнги позволит Намджуну помочь. Чимин замечает, как Намджун тянется за своим блокнотом, и видит, что беспокойство уже на его лице; Чимин делает вывод, что сам, похоже, выглядит ужасно. Прежде чем Намджун успевает взять блокнот, Чимин хватает его за руки и тащит в санитарную палатку, торопливо выплевывая слова. — Мне нужна твоя помощь. Юнги… что-то… Мне нужна твоя помощь, потому что я не знаю… Юнги… ему больно. Это… он вправду… пожалуйста, я просто не могу. Я не знаю, как… Сокджин… После упоминания этого имени лицо Намджуна становится абсолютно пустым, и он прекращает попытки дотянуться до своего блокнота. Чимин тащит его за собой, хватает большой таз и вручает его Намджуну вместе с чистой одеждой. Затем берет пузырь с маленькими белыми таблетками обезболивающего и вытряхивает несколько. Он поворачивается к Намджуну, чтобы заговорить снова, и совершенно не замечает тела в задней половине палатки, где стоят раскладушки. Единственный врач в подчинении Сокджина — пожилая женщина, которая заговаривает только в экстренных ситуациях. Намджун даже не знает ее имени, все зовут ее просто Медсестрой. Она никогда не задает вопросов, лишь ухаживает за пациентами и делает компрессы из растворов, стеклянные бутылки с которыми кучами лежат в сундуках в передней части палатки. Медсестра даже не удосуживается взглянуть на Чимина, пока тот собирает все необходимое. — Я возьму немного еды, а ты наполнишь эту миску горячей водой и сходишь к нему, хорошо? — И прежде чем Намджун успевает ответить, Чимин срывается прочь. Намджун выполняет то, о чем попросил Чимин, и дожидается его в шатре Юнги. Он смотрит на единственное кресло, оттащенное от стола, на полосы в грязи, которые выглядят как следы от пальцев, и решает не слишком размышлять о том, что случилось. Когда появляется суетливый Чимин с тарелкой еды и питьевой водой, Намджун хватает его и пытается направить в кресло, чтобы рассказать юноше о Чонгуке. Он не ожидает встретить яростный отказ Чимина садиться, и тарелка с едой чуть было не опрокидывается на пол. Намджун отпускает Чимина и поднимает руки в знак примирения. Как можно быстрее он вытаскивает блокнот и строчит в нем. — Я позабочусь о Юнги, возвращайся в санпалатку. Прежде чем «зачем» срывается с губ Чимина, Намджун выводит другое сообщение. — Чонгук. Это все, что он пишет, и когда Чимин прочитывает это, все краски исчезают с его лица. Весьма очевидно, что он хочет спросить, что произошло, и Намджун хочет предупредить его, как только может, чего ожидать, однако Чимин бросает последний страдальческий взгляд на потайную «дверь» Юнги и без единого слова бросается прочь из шатра. Чимин бежит весь путь до целителя и застывает, оказавшись внутри. Он даже не заметил тела на одной из четырех раскладушек, пока был здесь с Намджуном. Темные волосы Чонгука прерваны бинтом, окружающим верхнюю часть его головы, но его лицо повернуто в другую сторону. Теперь Медсестра сидит за столом впереди вместе с чашей и ступкой и растирает что-то в пыль. Чимин знает, что она не ответит на его вопросы, поэтому просто шагает вперед, глубоко дыша. Когда он почти доходит до кровати Чонгука, шаги начинают казаться тяжелее, и он не поднимает головы, пока не садится на стул рядом с раскладушкой. Бинт спускается к верхней губе Чонгука, оставляя разрез для носа, а цвет его девственно белый, за исключением двух симметричных желтых пятен на месте глаз. Прямо там, где должны быть его глаза. Очень медленно Чимин поднимает руку и проводит ею над чужим лицом. — Эй, Куки, ты не спишь? Чимин оглядывает его тело вверх и вниз в поисках хотя бы малейшего движения. Он встает и подходит к Медсестре. — Что с ним произошло? Она продолжает заниматься своим делом, и Чимин в курсе, что она почти никогда не говорит, но ему нужен хоть какой-то ответ. — Что с его глазами? — В действительности он не ждет никакой реакции и почти задает еще один бесполезный вопрос, однако его прерывают. — У него их нет. — Ее голос грубый и хриплый настолько, что Чимин мимоходом думает, не больно ли ей говорить. — Что? — У него нет глаз. Он будет без сознания еще несколько часов. Чимин чувствует странный позыв поспорить с ней, или хоть с кем-то. Он хочет отправиться на поиски Намджуна и потребовать ответа, который уже ему известен. Это было наказанием Чонгука. Ноги несут его обратно на стул, и он тяжело опускается вниз. Вместо того, чтобы смотреть на забинтованную голову Чонгука, он сосредотачивается на его руке и берет ее в свои собственные. Сначала Чимин не понимал, почему Сокджин делает то, что сделал в шатре Юнги. Несмотря на то, что Чимин чувствовал себя ужасно, сидя там все это время, очевидно, что истинной целью наказания был Юнги. Впрочем, Сокджин, возможно, знал, что для Чимина нет ничего хуже, чем ранить кого-то еще, пока он сам не в силах спасти своего друга. Но зачем бы Сокджину делать это и затем забирать у Чонгука глаза? Зачем бы ему втягивать Юнги в то, что совершенно к нему не относится? Живот Чимина начинает крутить, и прежде чем его выворачивает наизнанку, он умудряется подняться и сделать это в корзину рядом с одной из кроватей. Медсестра подходит с водой и чаркой чего-то, которую Чимин принимает без вопросов. После этого она придвигает ближайшую к кровати Чонгука раскладушку вплотную к его и помогает Чимину лечь. Он пытается закрыть глаза и унестись куда-нибудь в безопасное место, но продолжает видеть, продолжает вспоминать, и в конце концов просит что-нибудь, чтобы опустошить сознание. Медсестра направляется к запертому сундуку, открывает его и возвращается к нему с таблеткой, которая спадает на его бунтующий мозг, будто тяжелая черная штора.

◆ ◇ ◆

Крики и ходящая ходуном кровать вырывают Чимина из глубокого сна. Им овладевает замешательство, но вскоре его мозг вытаскивает себя из глубин, и перед его глазами предстает мечущийся и кричащий Чонгук. Чимин помогает Медсестре, которая пытается усмирить его и, по-видимому, дать что-нибудь седативное. Чонгук снова и снова продолжает повторять одну и ту же фразу, и его плач воистину разрывает сердце. — Мои глаза. Снова, снова и снова. — Мои глаза. Чимин начинает плакать, и когда Медсестре наконец удается запихнуть таблетку в рот Чонгука, тот отбивается и чуть было не разрывает захват Чимина. По прошествии нескольких минут Чимин начинает уставать, однако сопротивление Чонгука угасает, и его конечности обмякают. Чимин обнимает его и шепчет целый час. Он не уверен, облегчило ли лекарство ужас Чонгука, или же обратно вернуло его ко сну, но все равно говорит. Что все будет в порядке. Что он позаботится о нем и поможет ему преодолеть это. Он говорит, что никогда не оставит его, независимо от того, как сложно будет. Затем он начинает рассказывать истории обо всем, что придет в голову. О взрослении, о поселках и городах, которые полюбил больше всего за годы странствий, впрочем, стараясь не упоминать цирк непосредственно. В конце концов его голос становится хриплым, и он находит свежий стакан воды рядом со своей кроватью, хотя Медсестры нет нигде поблизости. Он засыпает, обнимая Чонгука, и просыпается снова, когда Чонгук испускает панический вопль. Он не продолжает кричать, бормотать или бредить, но все его тело бьет крупная дрожь. Чимин прижимается ближе и принимается говорить снова, произнося все те слова, которые уже сказал раньше. — Все будет хорошо. Мы перенесем это, я буду заботиться о тебе, пока ты не научишься помогать себе сам, и ты будешь в порядке. Я останусь рядом, обещаю. Чонгук не отвечает, но его дрожь медленно сходит на нет. Его дыхание кажется слишком быстрым, и Чимин размышляет, не дать ли ему что-нибудь успокоительное, но лишь продолжает говорить и надеется, что Медсестра держит все лечение в своих руках. Кажется, что Чимин повторяет сам за собой тысячу раз, пока наконец не позволяет воцариться тишине. Он делает несколько глубоких вздохов, прежде чем спросить: — Куки, как ты себя чувствуешь? Чонгук не отвечает. — Ты хочешь пить? Или есть? Все еще никакой реакции. — Я пойду и принесу тебе воды. Сейчас вернусь. Чонгук ничего не говорит, но когда Чимин выпутывает свои ноги из его и пытается встать, рука Чонгука крепко окольцовывает его. — Не оставляй меня. Его голос хриплый и надтреснутый, и он держит Чимина так сильно, что высвободиться для последнего кажется практически невозможным. Слава богу, что Медсестра приносит еду и воду. Чимин видит, как она бросает что-то в суп, и размышляет, для чего это. Когда она уходит, Чимин тянется за стаканом с торчащей из него трубочкой и помогает Чонгуку попить и неторопливо съесть немного супа. Чонгук проводит в санитарной палатке неделю. По ее истечении он цепляется за Чимина всю дорогу к своей собственной палатке и, как только оказывается внутри, пролеживает на своей кровати еще две недели, поднимаясь лишь когда нуждается в уборной или когда Чимин приносит ему еду. Где-то на четвертой неделе после случившегося он наконец соглашается отправиться на прогулку. Они выходят рано утром, когда все еще тихо, и вокруг не так много звуков, способных напугать Чонгука. Чимин выводит его и одну из своих лошадей в поле, и на его сердце чуть теплеет от того, как лошадь все время оставалась рядом с Чонгуком, будто знала, что ему больно и что он нуждается в утешении. Они оба спят в одной палатке, и Чонгук постоянно просыпается с криками и в слезах. Медсестра дает Чимину пузырек чего-то, что поможет ему спать более мирно, но даже этого всегда оказывается недостаточно. Сложнее всего — оставаться с Чонгуком, когда ему меняют бинты. Чимин заставляет себя наблюдать за Медсестрой и после говорит Чонгуку, что может перебинтовывать его сам, если тому от этого станет комфортнее. Намджун также проводит с ними много времени, выдвигая предложения о том, как помочь Чонгуку приспособиться. Чаще всего Чонгук ведет себя очень тихо, что резко отличается от того, каким он был раньше. Несколько раз Чимин пробует поговорить с ним о его чувствах, однако Чонгук никогда не отвечает. Чимин всегда был благодарен за то, как много показывают людские глаза. Но лицо Чонгука забинтовано наполовину, и Чимину сложно даже попробовать догадаться, что творится в его голове. Выступать становится практически невозможно. Оставление Чонгука, как и необходимость находиться где-то рядом с Сокджином, невыносимы, особенно когда Сокджин как будто сочится самодовольной властью и омерзительной взбалмошностью. Цирк сворачивается и едет в новый город, и Чимин замечает, что это весьма тяжело для Чонгука, который фактически вынужден сидеть без дела и слушать, как остальные собирают свои вещи. Чимин ставит себе цель заботиться о нем еще больше, но когда все загружено в вереницу грузовиков и люди начинают залезать на водительские сиденья, Чимин осознает, что для Чонгука есть еще одна проблема. Его нетронутый мопед стоит неподалеку от прицепа с лошадьми. — Куки, хочешь, чтобы я завел твой мопед в… — Оставь его. — Что? — Какой смысл забирать его. Я больше никогда не смогу ездить на нем. Чимин хочет сказать, что, может быть, он сам сможет научиться ездить на нем, но беспокоится, что это расстроит Чонгука еще больше. Вместо этого он мягко соглашается и помогает Чонгуку взобраться в грузовик, с которым соединен прицеп. — Я только еще раз проверю, все ли безопасно, и скоро вернусь. Чимин стремглав мчится к грузовику Намджуна, и вместе они умудряются найти место для мопеда в раме с другими транспортными средствами. Он старается внимательно выбирать фразы, чтобы заставить Чонгука открыться, но придумывать хитроумные пути становится все сложнее и сложнее. После двух месяцев хождения вокруг да около Чимин решает быть тверже в своих намерениях. Ночное представление заканчивается, и Чимин, уложив своих лошадей, медлит несколько минут, чтобы успокоить нервы. Он знает, что Чонгук все еще не спит, ведь тот всегда ждет, пока Чимин войдет в темную палатку, чтобы обняться с ним и пожелать спокойной ночи. Однако в этот раз Чимин ложится рядом с Чонгуком и говорит кое-что другое. — Куки, я много об этом думал, и я… ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной? Обо всем на свете. Чонгук тих, как и всегда в подобных случаях. — Пожалуйста, поговори со мной, Куки. Чимин не уверен, чего ждет, но определенно не тот резкий тон, который получает в ответ. — Что я должен сказать? Чимин тратит мгновение, чтобы убедиться, что его голос не будет звучать так же холодно. — Ничего конкретного, просто поговори со мной. Я знаю, что это сложно, и я не думаю, что тебе полезно… — Ты хочешь знать, что я чувствую, Чимин? Я хочу сдохнуть. Я хочу убить Сокджина и убить Юнги, а потом я хочу убить себя. — Чонгук… — Чимин садится и смотрит на него. — Нет, ты хотел узнать о моих чувствах, поэтому слушай. Знаешь ли ты, каково это — ощущать, как нож скребет по твоей глазнице? Потому что я чувствую это постоянно. Оно никогда не прекращается. Каждую ночь мне снится, что этот гребаный монстр проскальзывает в мою комнату, тянется внутрь меня и отрывает от меня куски. Мне хочется кричать все время. Твою мать, я не могу даже плакать. Мне так страшно, Чимин. Постоянно. И хуже всего этого то, что я скучаю по всяким тупым вещам. Я не могу вспомнить точный оттенок твоих дурацких красивых волос. Я хочу посмотреть, как ты играешь со своими лошадьми, я хочу быть способным дойти до леса и пописать без помощи чертова проводника, я хочу свои глаза обратно. Это ты хотел услышать? Теперь тебе лучше? Потому что мне нет. У Чимина навряд ли есть что сказать, но он понимает, что должен. — Я… — Спокойной ночи, Чимин. — Пожалуйста, мы можем обсудить это? — Что ты хочешь обсудить? Я сказал все, что хотел сказать, и, если честно, я не в настроении слушать твое бредовое «все-будет-хорошо». Только если ты не хочешь обсудить, как помочь мне замочить этих двух злобных выродков, которые сделали это со мной. Я лучше посплю. — Почему ты втягиваешь в это Юнги? — Твою мать, ты сейчас шутишь? — Я могу понять желание убить Сокджина, я тоже не против, но Юнги ничего не сделал… — Он был тем, кто рассказал Сокджину, черт, не тупи. — Нет. Я уверен, что это не он, если бы ты знал… — Чимин обрывает себя прежде, чем успевает упомянуть о той ночи. Он убежден, что Юнги не захотел бы никому рассказывать. — Неважно, я сказал тебе, что я чувствую. Я все. Чонгук сжимает руки в кулаки достаточно сильно, чтобы ногти впились в ладони, и пытается не наорать на Чимина за то, что он защищает этого сукина сына, когда Чонгук только что рассказал обо всем, что тот сделал. — Куки, извини. Я хотел как лучше, я просто не знаю, что предпринять. Я лишь хочу помочь. Чонгук остается тихим, но этой ночью они оба не спят, и когда утреннее небо становится серо-голубым, Чимин поднимается, чтобы покормить своих лошадей.

◆ ◇ ◆

Сокджин мычит себе под нос в унисон с пластинкой, крутящейся на граммофоне. Он лежит, развалившись и спустив халат с плеч, на своей кровати и листает журнал. Издалека доносится шорох, но он уже знает, кто его издает, поэтому отбрасывает журнал и выжидательно перекатывается на спину. Наконец шорох становится ближе, и Сокджин улыбается, слыша, как чужие руки шарят по его шатру в поисках входа. — Может, тебе нужна моя помощь, Чонгук, мой дорогой? Чонгук замирает по ту сторону шатра. Колоссальная волна бешенства накрывает его, вынуждая сделать несколько длинных глубоких вдохов, чтобы подавить ее. Голосовые связки разжимаются, пока желание кричать не отступает, и он снова обретает способность продолжать поиски. Он передвигается еще на несколько шагов, прежде чем находит полу шатра и заходит внутрь, используя свою палку, чтобы наудачу обнаружить то, обо что можно споткнуться. Чонгук делает всего пару шагов, и хотя он больше не может видеть, каким-то образом он все еще чувствует глаза марионеток и кукол, развешенных вокруг. — Как ты прошел весь путь сюда в одиночку? — спрашивает Сокджин. Его голос заставляет все внутри Чонгука подобраться, и сдерживать крики, рвоту или попытку прыгнуть на Сокджина требует гораздо больше усилий, нежели Чонгук когда-либо мог себе представить. Он сжимает руку в кулак и прочищает горло. — Что я должен сделать? — О чем ты говоришь, доро… — Не называй меня так. Что я должен сделать? Сокджин молчит, и Чонгук может представить гадкую улыбку, которая должна играть на его лице. — Я не понимаю, чего ты просишь, Чонгук. — Я знаю, что ты можешь вернуть мои глаза. Что я должен сделать, чтобы снова видеть? — Хммм, сладкий мальчик. Тебе известно, что это было наказанием. Понимаю, это может показаться несправедливым, но случившееся произошло с тобой, потому что ты нарушил мои правила. — Почему ты не наказал Чимина? Чонгук слышит, как шевелится Сокджин, и разрывается между своей решимостью и позывом убежать. Он продолжает оставаться настолько спокойным, насколько это возможно, сжимая руками палку, пока Сокджин подходит к нему. — Кое-кто заключил сделку и принял его наказание на себя. Чонгуку уже известно, о ком идет речь, и это вызывает в нем желание закричать снова. — Так заключи сделку со мной. Он знает, что Сокджин очень близко, он ощущает запах ароматизированных масел и словно чувствует тепло руки, скользящей по воздуху рядом с его лицом, вдоль его плеч, вниз по его телу. — Что ты можешь дать мне? Как ты покажешь мне, что не нарушишь мои правила снова? За все часы, что Чонгук провел в размышлениях о том, что ему придется сделать, чтобы вернуть свои глаза назад, он и представить не мог, что Сокджин спросит его, какой должна быть цена. Каждый сценарий, который он прогонял в своей голове, включал в себя Сокджина, требовавшего что-то от него, и в каждом сценарии он, неожиданно для себя, выполнял все, чтобы заполучить желаемое. — Я не знаю. — Он пытается выудить из глубин сознания все что угодно, но в мозгу пусто. — Я сделаю все, что ты хочешь. Сокджин улыбается, слыша знакомые слова. — Скажи мне, что, по твоему мнению, я хочу, — шепчет он прямо рядом с Чонгуком, однако секунду спустя Чонгук слышит, как Сокджин наливает что-то — судя по всему, вино — в бокал. — Не хочешь присесть, Чонгук? Ты, кажется, с трудом держишься на ногах. Чонгук думает, что так очевидно доводить его до белого каления несколько ниже уровня Сокджина. Если он захочет сесть, ему придется либо ощупывать все вокруг в поисках места, либо попросить о помощи, и он не собирается делать ничего из этого. — Откуда мне знать, чего ты хочешь? — Он слышит скрип и представляет, как Сокджин откидывается на своем лежаке, и когда в следующий момент он чувствует жар на спине и холод стекла, прижатого к щеке, то резко дергается. Одной рукой он ударяет по телу, стоящему позади, на уровне бедра, и все, что он чувствует — это кожа. Обнаженное бедро исчезает, и Чонгук, крутанувшись на месте, роняет свою палку. Он выбрасывает обе руки вперед, и они приземляются на голую грудь хозяина цирка. — Мне все равно, бери от меня все, что хочешь. — Открой рот. Чонгук подчиняется и ощущает, как край холодного бокала касается его губ, а жидкость вливается в рот. Бурбон обжигает горло, вызывая кашель. — Мы можем прийти к соглашению. Чужой палец мажет по губам Чонгука и собирает каплю пролившегося напитка. Он слышит всасывающий звук и старается не выказать свое отвращение. — Однако, — продолжает Сокджин, — это все еще наказание. Если я верну тебе твои глаза, цена не будет маленькой. Ты это понимаешь? — Да, я понял. Просто скажи, чего ты хочешь. Сокджин кладет на плечо Чонгука руку и твердо нажимает, пока Чонгук не начинает отступать назад. Рука управляет им, и в конце концов задняя часть его колен встречается с деревом, после чего Сокджин толкает его на стул. Его рука все еще покоится на плече Чонгука. — Ты злишься из-за того, что Чимин не был наказан? — Нет. — Чонгук ощущает колючую вспышку ненависти внутри и говорит себе, что все это — защитная реакция, потребность уберечь Чимина в сочетании с отвращением к Юнги, который продал их. Сокджин обходит кругом, и дерево стонет, когда на колени Чонгука опускается вес. Он предполагал, что сидит на стуле, однако сейчас осознает, что на самом деле под ним стол, а Сокджин нависает сверху. Песня кончается, и пластинка начинает скрипеть. — Ты уверен в этом? — Я уверен, что Юнги заслуживает любого наказания. — Что важнее для тебя, Чонгук, — твои глаза или счастье Чимина? Чонгук реагирует быстро и неистово пробует спихнуть Сокджина с себя, однако всей силы в его теле оказывается недостаточно, чтобы сдвинуть Сокджина хотя бы на сантиметр. Тогда Сокджин подается вперед, и спина Чонгука бьется о дерево. — Я дам тебе все, что угодно, но я не позволю тебе тронуть Чимина! — кричит он, пытаясь пошевелиться под весом твердых мышц Сокджина. — Успокойся, дорогой. Я не собираюсь забирать глаза Чимина вместо твоих и не трону ни одного волоска на его теле. Чонгук продолжает извиваться в попытке выбраться, и Сокджин хватает его запястья, начиная связывать их вместе чем-то тонким и шелковым, как пояс от купального халата. — Расслабься. — Несмотря на все, через что Чонгук прошел в этих руках, голос Сокджина успокаивает, и хотя крик глубоко в груди твердит ему бороться, он обнаруживает, что его тело становится менее напряженным. Даже когда Сокджин берет его связанные запястья и заводит их ему за голову, Чонгук не крутится и не сопротивляется. — Вот сделка, которую я заключу с тобой, Чонгук, мой сладкий. Если ты хочешь свои глаза обратно… — Сокджин оставляет на его щеке целомудренный поцелуй, и затем его губы шепчут то же самое Чонгуку на ухо. — Если ты хочешь свои глаза обратно, то сегодня ночью, когда все будут спать, ты пойдешь в шатер, в котором Чимин держит своих лошадей, возьмешь это, — Сокджин помещает что-то очень маленькое и холодное меж связанных рук Чонгука, — и воспользуешься этим. С этими словами вес Сокджина исчезает, и Чонгук слышит, как тот шагает к граммофону и меняет пластинку. Чонгук лежит на своем месте, дожидаясь, пока его развяжут, и кажется, что это длится добрые десять минут. Дурацкая гордость не позволяет попросить освободить его, и когда он пробует опустить руки на грудь, кисти расходятся в стороны, как если бы никогда не были связаны. Он старается не издавать никаких звуков и не изменять выражение лица, однако Сокджин тихо усмехается. Может быть, потому что сейчас Чонгуку нужна его трость, которую он уронил рядом со входной полой в нескольких шагах отсюда. Чонгук кладет вещь, которую Сокджин дал ему, в карман и медленно опускается на руки и колени. Он ползет и игнорирует хихиканье, исходящее от хозяина цирка. Проходит не так много времени, прежде чем он находит трость. — Тебе идет эта поза, — поддразнивает Сокджин. Чонгук в очередной раз закупоривает свои эмоции, но обещает себе, что однажды Сокджин пожалеет обо всем, что когда-либо сделал. Затем поднимается на ноги и выходит наружу. Чонгук движется медленно, считая шаги и время от времени спотыкаясь, потому что все еще не наловчился до конца брести по чуть неровной поверхности. Когда он понимает, что нашел путь к своей палатке (которую Чимин и Намджун теперь ставили на окраине, а не в середине лагеря), он постукивает тростью по ткани и слышит звон. Чимин повязал по всему периметру палатки колокольчики, чтобы Чонгук смог найти ее. Он заходит внутрь и снова ложится на кровать, в которой ныне проводил практически все свои дни. Вес в кармане давит на бедро, поэтому Чонгук вынимает его содержимое и пытается определить, что это такое. Предмет всего нескольких сантиметров длиной и не очень широкий, гладкий и теперь нагревшийся от его тела. Чонгук убежден, что это какой-то металл. Он чувствует прорезь поперек, и когда тянет за правый конец, предмет со щелчком открывается. Звук вызывает в нем догадку, что это зажигалка, и колесико внутри подтверждает ее. Проходит мгновение, прежде чем Чонгук осознает, чего хочет от него Сокджин. Сжечь лошадей — получить глаза обратно. Зажигалка выскальзывает из пальцев и бьет его по боку, прежде чем шлепнуться на грязный пол. Он оставляет ее валяться там и лежит неподвижно, захваченный гнусными сомнениями. Несколько лошадей за зрение — это будет подло, но он сможет. Он сделал бы это не раздумывая, если бы не предвидел того, как это отразится на Чимине. И Чимин поймет, что это был он, как только их глаза встретятся. Чонгук улавливает звук приближающихся шагов и определяет по характерной поступи, что это Чимин с их ужином. Как только Чимин заходит в палатку, Чонгук принимает сидячее положение и свешивает ноги с раскладушки. Он тянется к маленькому столику, который держит рядом с кроватью, и тащит его на себя, оставляя место для Чимина. — Сегодня у нас тыквенный суп и жареная свинина с овощами. — Чонгук слышит звук, с которым тарелки встречаются с поверхностью стола, и чувствует, как Чимин садится рядом с ним и двигается, но не может понять, куда. — Что это? Это твоя зажигалка, Куки? До Чонгука доходит, что Чимин, должно быть, наклонился и подобрал ее. Он не знает, что ответить. Он мог бы рассказать Чимину, что ходил к Сокджину — возможно, тот уже знает, потому что Чонгук спрашивал у Хосока, куда идти. Но эгоистичное алчное зерно в его голове, которое не желает ничего больше, нежели вернуть глаза обратно, знает, что Чимин никогда бы не понял, почему Чонгук не выбросил зажигалку так скоро, как только осознал, чего хотел Сокджин. Поэтому Чонгук протягивает ладонь и лжет. — Она принадлежала моему отцу. Видимо, выпала из кармана. — Он ощущает прохладный вес на своей ладони под теплой рукой Чимина. — О, я же никогда не видел ее раньше? — Тон Чимина беспечный и любопытный, но Чонгук воображает подозрение, скрытое в его словах. — У меня не было причин вытаскивать ее. — Чонгук пихает зажигалку обратно в карман и пытается забыть о ней. После ужина Чимин, как и обычно, удаляется для подготовки к ночному шоу. Чонгук проводит следующие часы на спине, играясь с зажигалкой. Он обжигает руку и с удивлением обнаруживает, какой азарт разжигает жгучая боль. После шоу, когда все направляются в свои палатки, чтобы уснуть, Чимин возвращается и привычно желает спокойной ночи, хотя и несколько боязливо — может быть, из-за спора, который произошел между ними прошлой ночью. Чонгук старается не прозвучать слишком возбужденно или слишком прохладно, но не уверен, что ему удается, потому что Чимин не держит его за руку, как обычно делает это перед сном. Дыхание Чимина выравнивается, и тогда Чонгук очень осторожно поднимается и как можно тише выбирается из палатки. Он знает дорогу к лошадиному стойлу, и как только оно оказывается достаточно близко, запахи и звуки лошадей помогают ему определить его местоположение более точно. Он вытаскивает зажигалку и поигрывает с ней, прислушиваясь к дыханию животных. Чимин узнает, что это был он. А может быть и нет, если ему хватило наивности на уверенность в том, что это не Юнги предупредил Сокджина об их плане. Может быть, его доброе сердце не даст ему поверить, что Чонгук способен на такой поступок. Пока он стоит на месте и колеблется, где-то позади ему чудится тень, и в голову приходит мысль, не Сокджин ли это с изощренным предвкушением выжидает неподалеку. Чонгук не преувеличивал, когда сказал Чимину, что желает Сокджину и Юнги смерти, однако это неосуществимо без его глаз. Больше всего он хочет обрести зрение снова, и поэтому он открывает зажигалку и, скользнув большим пальцем по колесику, швыряет ее в сено, которое, как он знает, выползает из-под ткани палатки. Какое-то время после кажется, будто ничего не происходит. Он ожидал свист и внезапную волну жара, поэтому заволновался, что огонь мог потухнуть прежде, чем зажигалка приземлилась. Однако затем до его ушей доносится хруст и тихое потрескивание занимающегося огня. В то же время жжение начинает разгораться внутри его черепа. Чем выше растет огонь от подножия палатки, закручиваясь ввысь, тем сильнее становится жгучая боль в его голове. Чонгук пятится на несколько метров назад и плюхается на землю, держась руками за голову в попытке удержать ее от развала на части. Он слышит, как лошади беснуются в палатке, пока растет пламя. Затем появляются голоса, кто-то кричит «пожар», топают бегущие ноги. Люди паникуют. Ржание лошадей сменяется на утробный визг и неистовый топот копыт. Слышится хлопанье, как если бы лошади набегали на затвор внутри палатки, пытаясь выбраться наружу. Боль под черепом Чонгука становится невыносимой, и несколько секунд он не может ничего слышать или чувствовать. Когда она утихает, бинты спадают ему на руки, и зрение медленно начинает возвращаться, словно рассеивается черный туман. Чонгук сидит лицом к ряду деревьев, подсвеченных оранжевым оттенком. Он медленно поворачивает шею и видит столп огня, кажущийся непомерно большим. Палатка со стойлом всегда ставится немного в отдалении от других, но пожар такой гигантский, что Чонгук беспокоится, как бы он не перенялся на соседние палатки. Он может разглядеть силуэты по другую сторону, бегающие вокруг пламени в попытке плеснуть туда воды. Дыма оказывается гораздо больше, чем Чонгук себе представлял. Изначально запах очень напоминал запах деревянной печи для обжига, которая стояла в доме его дяди, однако нечто мерзкое заполоняет воздух, и Чонгук думает, что это кричащие лошади. Они настолько громкие, что Чонгук не может различить даже возгласы людей, пытающихся остановить огонь, но тогда до его ушей доносится единственный вопль, которого он так сильно боялся. Звук, который издает Чимин, почти нечеловеческий, но Чонгук знает, что это он. В нем больше боли, больше ужаса и больше страданий, чем в любом звуке, который Чонгук когда-либо мог вообразить. Он может различить силуэт Чимина, лицо которого освещено огнем. Кто-то держит его за талию, оттаскивая прочь от пламени, и Чонгук ощущает очень странную пустоту. Он поднимается на ноги и направляется к ряду палаток, подбегая к толпе наблюдателей и останавливаясь в ее задних рядах. Несколько людей обсуждают, что кто-то отправился в город за пожарной охраной. Оттолкнув пару тел, он пробирается вперед и видит, как Намджун и теперь Юнги стараются оттащить Чимина от бушующего огня. Слышится треск, и лошадь, объятая пламенем, выскакивает из палатки. Словно комета, мелькнувшая в ночном небе, она разрезает толпу людей и убегает прочь. Чимин все еще кричит, и Чонгук думает, что его голосовые связки никогда не останутся прежними, однако внезапно этот звук прекращается. Чимин поворачивается вслед за убегающей лошадью, и когда Чонгук отводит взгляд от страдающего животного, его глаза встречаются с глазами Чимина.